Такая долгая жизнь. Записки скульптора
- Автор: Ястребенецкий Григорий Данилович
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: Издательство К. Тублина
- ISBN: 978-5-8370-0878-8
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Такая долгая жизнь. Записки скульптора». Краткое содержание книги:
Сегодня автору — девяносто пять. В своих записках он предстает как тонкий наблюдатель, подводящий итоги собственной многолетней работы, размышляющий о проблемах творчества и превратностях судьбы, анализирующий свой педагогический опыт. И все это — в доступной форме остроумного доверительного рассказа.
Особняком стоят здесь воспоминания о войне, блокаде, рассказы о коллегах — соучениках по институту имени Репина, которым не довелось дожить до Дня победы, и чьи таланты остались нереализованными.
Училищу пришлось перенести строевую подготовку на 4-ю линию, по другую сторону академии. Через некоторое время Турковский начал мыть окна на фасаде академии, выходящем на нее.
Мой родственник, режиссер Каневский, рассказывал: однажды, войдя в издательство «Искусство», он увидел стоящего в лифте Утесова. От неожиданности он сказал ему, как старому знакомому:
— Здравствуйте, Леонид Осипович!
— Здравствуйте-здравствуйте, — улыбнулся Утесов, — что-то вы давно не заходите.
Естественно, Каневского он видел впервые.
Профессор Софья Владимировна Коровкевич на лекциях по советскому изобразительному искусству выдавала такие перлы, что многие студенты специально заводили тетради с записями ее высказываний — «перловники». Мой «перловник», к сожалению, не сохранился.
Софья Владимировна рассказывала, как работал скульптор Андреев над портретом Ленина:
— Андреев лепил голову Ленина из пластилина. Целый день, никуда не выходя, он работал в кабинете Ленина. А вечером забирал голову и бежал домой, чтобы отлить.
Или о художнике-баталисте Авилове (на предвыборном собрании избирателей):
— Михаил Иванович — замечательный человек. Он любит лошадей больше, чем людей.
Проректор института Игорь Александрович Бартенев, выступая перед студентами, часто повергал нас в недоумение, делая паузы в самых неожиданных местах.
Во вторую годовщину окончания войны на общем собрании института он выступал с докладом. Начал он так:
— Всю войну мы с вами мечтали о скамье подсудимых… — здесь он сделал большую паузу. Зал напряженно замер.
— …для немецко-фашистских захватчиков, — благополучно завершил он фразу.
У меня сломался фотоаппарат, который я купил в Германии. В Ленинграде я обегал десятки мастерских, и только в одной взялись его починить. Держали долго, потом вернули, сказав, что ничего сделать не могут.
Во время очередной поездки в Дрезден я взял фотоаппарат с собой и сдал в мастерскую. Через день аппарат был готов. В конце гарантийного талона, приложенного к аппарату, было допечатано на машинке: «Просьба: когда Вы в следующий раз будете чинить аппарат в Советском Союзе, не применять при ремонте зубило и кувалду».
Старый алкоголик, глухой Павел, к тому же не выговаривавший половину слов, подрабатывал тем, что строил заборы, выкапывал ямы для туалетов на дачных участках. Как-то он разобрал и распилил на дрова мой старый покосившийся сарай.
— Ну, скульт (так он называл меня), теперь тебе дров до конца коммунизма хватит.
Тогда это воспринималось со смехом. Никто не мог подумать, как близок он был к истине.
Камнеобрабатывающий завод в Питкяранте приобрел в ФРГ цех для выпуска гранитного поребрика. По проекту в длинное кирпичное здание с одного конца подавались на конвейер куски гранита, которые обрабатывались со всех сторон бочардами — небольшими молоточками с зубчиками. С другого конца здания безо всякого участия человека должны были выходить готовые куски поребрика.
В счет этого цеха завод обязался поставлять в ФРГ на протяжении многих лет гранитную щебенку. Однако для экономии средств решили не приглашать специалистов из Германии и стали собирать конвейер и все оборудование сами.
То ли не смогли толком прочитать документацию, написанную на немецком языке, то ли забыли закрутить какую-нибудь гайку, но, когда я приехал на карьер, с двух сторон конвейера сидели гранитчики и, сняв с механизмов бочарды, вручную обрабатывали гранитные блоки. Таким образом цех работал уже три года.
Как раз при мне загружали щебнем очередные самосвалы для отправки в ФРГ.
Моя двоюродная сестра Лиля зашла к Александру Хазину. Он разговаривал со своим приятелем-композитором по телефону: — Скажи, как пишется нота ля? На какой строчке? — А зачем тебе? — Да вот собрался написать симфонию.
— Оля, то есть Вика, то есть Тоня! — кричал отчим моей жены, старый профессор Вакс. — Где мои очки, то есть ключи? Никакой памяти ни у кого нет!
Во время войны я обморозил уши. В первое же послевоенное лето я поехал в Кисловодск, благо билеты орденоносцам давали почти бесплатно. Поезд пришел в шесть утра. Я пошел искать комнату, которую можно было бы снять на месяц. Воздух в горах был очень прохладным, и, пока я ходил, у меня замерзли уши. К середине дня я все еще продолжал искать комнату. Стало жарко. Уши у меня здорово распухли и повисли.