Банда потерпевших

Еду к Анне. Пусть Пряхин убедится, что мы с ней знакомы. Стараюсь не думать о том, что теперь пострадает моя безупречная репутация. Я должен помогать сыну во что бы то ни стало. То, что он будет думать обо мне, важнее того, что обо мне будут думать другие люди.

Сейчас всего главнее – Ваня. Надо избавить его от этой Клавы. Она может завести его слишком далеко.

Анна готовит кофе, ставит на стол запеканку собственного приготовления. Её запеканки – объеденье.

Рассказываю, что произошло.

– Кажется, эта Клава только делает вид, что хочет выпутаться.

Анна хочет что-то сказать, но не решается.

Наконец, говорит:

– Это у неё наследственное. Ярослав всегда был жуликоват. Но всегда умел найти своей жуликоватости убедительное объяснение.

Я ошарашен:

– Ты хочешь сказать, что она – его дочь? А сам Ярослав знает? Почему не скажешь ему?

– Боюсь, не поверит. Подумает, что хитрю. Ты же знаешь, как мужики относятся к таким сообщениям.

Как говорят шпионы, отрубаю «хвост», приезжаю на дачу. В глазах Вани немой вопрос: как прошёл обмен? В глазах Клавы – страх и немного стыда. Совсем чуть-чуть.

– Зачем ты это сделала? – спрашиваю, стараясь смягчить интонацию.

Прежде чем ответить, она ставит условие:

– Сначала расскажите, как было дело.

– Какое это имеет значение?

– Очень большое. Вы ведь договаривались с Гусаковым, что возвращение денег будет проходить без свидетелей. Он приехал один?

– Нет, не один.

– Вот видите. Кто с ним был?

Мы поменялись ролями. Теперь она меня допрашивала.

– С ним был Пряхин и его люди.

Неловкость в глазах Клавы пропала. Глаза её светились торжеством.

– Вот видите!

Не выдерживаю:

– А ты подумала, в каком я окажусь положении.

Клава вздыхает:

– Извините, Александр Сергеевич. Но вы так настаивали на обмене. Я не могла вас переубедить.

Нет, я должен был уличить эту дрянь. Пусть Ваня видит, с кем связался.

– Клава, ты можешь сказать, зачем ты выгребла из сейфа деньги?

– По-моему, я уже объяснила.

– Я помню. Ради подруги, ради мамы, ради мамы Вани. Но я не перестаю удивляться, как ты могла так быстро сообразить.

Клава хитро улыбнулась:

– Мне сегодня ночью пришло в голову: а может, в сейфе и не было никакого миллиона? Может, Гусаков придумал. Потерпевшие почти всегда преувеличивают размер ущерба. Ладно, предположим, в сейфе был миллион долларов. Может ли владелец небольшого завода честно заработать такую сумму? Нет, Александр Сергеевич, не может. Обычно такие заводы еле-еле сводят концы с концами, задерживают зарплату, прибыли почти никакой. Значит, Гусаков нажил эти деньги незаконно. Скорее всего, недоплачивал рабочим. Значит, это ворованные деньги. Почему я должна их возвращать вору? Лучше вернуть государству. Но это не всё. Я не просилась в гости к этому Гусакову. Меня заставили. Он меня купил, снял. Ему было глубоко фиолетово, что я при этом чувствую. С его стороны это было преступление. Только это преступление не было доведено до конца, появился Ваня. И что? Я должна была уйти просто так? А как насчет возмещения морального ущерба? Сейчас, если меня поймают, будет следствие, суд. Но если я скажу, что Гусаков меня домогался, никакого следствия и тем более суда над ним не будет. Смешно даже говорить об этом. Разве это справедливо, Александр Сергеевич?