Дурман-трава

Проснулся Терентий от непрерывного шелеста. Открыл глаза, насторожился. Вспомнил прошедший день. В щели избушки намело снега — он-то и шуршал снаружи. Родька и Сухарь спали, прижавшись друг к другу в углу на соломе, напомнив ему бездомных псов, что жили после войны за сараями в ленинградском дворе.

Он опять закрыл глаза, задумался. Теперь окончательно сообразил, какая нелепая, грустная перспектива ожидает впереди, если не удастся задуманное: хоронись по темным углам, шакаль у добрых людей куски хлеба. И это когда до звонка осталось сто семьдесят четыре дня. В дурацкую историю втравила его идея. И еще, если бы не Родькины сумасшедшие глаза, если бы не голос призывный, не побежал бы. И не видеть теперь ни мамочки, ни Майечки, ни родившегося на первом году его заключения сына, ни дорогой сердцу Петропавловки, о геологии и вовсе надо забыть — все осталось там, в колонии… все надежды. Еще и начальник обещал написать рапорт о досрочном освобождении. Может, к Майским праздникам вышел бы… Если не к маю, так к осени и дома был бы. Теперь гоняйся, прячься, бойся всех…

— Ну и дурак! — крикнул Терентий, бессильно ударил кулаком в дверной косяк, кулак ссадил до крови. Вскочил на ноги Родька, протирая глаза и озираясь.

— Ты чего?

— Сволочь! Ух и дерьмо я… — почти простонал Терентий.

Вскочил на ноги и Сухарь. Коротко зыркнув в их сторону и подскочив сбоку, он резко влепил Терентию по затылку.

Когда тот пришел в себя, Сухарь, растирая ушибленную руку, зло посмотрел на него:

— Убью, мелюзга. Попал в дело, не хрена и рыпаться, раньше б думал…

— Если б я раньше соображал! — тоскливо сказал Терентий. — Только напрасно ты меня пугаешь, Сухарь… Еще раз замахнись.

— Ах вон ты куда гнешь, зануда. Назад ходу нету… — Сухарь замолк на мгновенье, его словно осенило: — А ты ж… ты и заложить могешь, — просипел он, засовывая руку за пазуху, — как пить полкило настучит… А, Родя? Как ты думаешь? — Плоская рожа Сухаря исказилась угрозой, он сощурил глаза. — А?.. Родя? — повторил он тихо.

Родьке стало не по себе, он отступил на шаг, заглядывая в злобные Сухаревы глаза.

— Может, нам, Родя, шлепнуть мелюзгу… — как бы размышляя, протянул Сухарь, и Родька увидел, что тот уже держит в руке нож. Лезвие было поржавевшее, клинок белел хромом.

— Как? Родя? — ожидая поддержки, просипел Сухарь. Но Родька, бледнея, попятился в угол, к отворенной настежь двери.

— Вот ты даешь, Сухарь, — заикаясь, прогундосил он, — ты чего говоришь?!

— Вот и даю… Точняк ментов на нас наведет в первом же поселке. Уж лучше сунуть его головой вперед под избишку да землицей присыпать, и концы в воду. Ищи-свищи… А?..

Родька заорал, но спазмы схватили глотку. Открыв, словно рыба на воздухе, рот, он сглотнул слюну и протянул удивленно:

— Ну ты даешь… — Замолчал и, глядя на Сухаревы руки, вдруг визгливо захохотал. Снова замолчал. — Ты… пошутил… Сухарь? Или ты людоед, аха-ха… — и захлебнулся в злом приступе смеха. Спустя минуту, все еще подергиваясь всем телом, он внимательно посмотрел в Колькины пожелтевшие глаза. — А, нет! Ты не пошутил, гад, — сказал и резко отпрянул ближе к двери, — какие уж тут шутки, коль перо в руке зажато… Ах ты, сволота. Меня в союзники брать! Да я… ух… — Родька, словно зачарованный, уставился на лезвие ножа, по коже у него прошел озноб, нижняя челюсть подрагивала.