Дурман-трава

Следующее обстоятельство, доказывающее вину подсудимого. Как показала свидетель Соболькова, в период между пятнадцатым и двадцать пятым сентября Лукьянов отлучался с заимки на семь дней под предлогом экскурсии в Долину Гейзеров. Именно в те дни из сейфа экспедиции были похищены деньги в сумме сорока одной тысячи пятисот двадцати рублей. Это является существеннейшей уликой против Лукьянова.

И наконец, главное звено в цепи доказательств вины подсудимого — его сапоги японской фирмы. В качестве вещественного доказательства они предъявлены подсудимому, признавшему их своей собственностью. Следы этих сапог, с особой конфигурацией подошв и дефектов, были обнаружены следствием на свежей кротовой копанке близ хозяйственной палатки и датированы в заключении экспертизы двадцатым — двадцать четвертым сентября — временем пропажи денег из сейфа.

И последнее — показания свидетеля Северьяна Дионисовича Кижучева, ранее дружившего с подсудимым, который в очном разговоре с гражданином Лукьяновым прямо уличил его в хищении… и подсудимый не опроверг обвинения, высказанного Кижучевым…

Государственный обвинитель приводил множество других доводов, подтверждавших, что он, Терентий Лукьянов — преступник. И как бы он ни подыскивал теперь слова, которые бы убаюкали совесть, заменили бы пугающее слово «воровство» каким-нибудь другим, не таким страшным, ничего из этого уже не получалось. В глазах всех, как доказано было в ходе судебного разбирательства, он — вор. «Преступление — что же это такое, — размышлял Терентий, пряча глаза от сочувственных взглядов матери, Майи, Сереги-сторожа и от непримиримых взглядов, словно двустволок, нацеленных на него из зала суда. — Смысл слова этого прост, оно происходит, видимо, от «переступить», перейти через границу дозволенного». В тот день, когда он обнаружил в ботинке ключи, которые без тени сомнения и раздумий следовало бы и вернуть, уже тогда он переступил. Да. Конечно. Теперь почти невозможно переубедить их, всех, кто смотрит на него в зале, что не мог бы он после первого, так измучившего его душу шага сделать и второй… Да куда там — нет ему веры, правы, видно, обвинитель и Северьян. Кто ж мог бы теперь разуверить всех? Как это нелепо, подумал Терентий, но ведь только настоящий похититель, в которого никто и верить не хотел, кроме него самого, мог бы быть его защитником. Да где ж тот — ищи ветра в поле. Даже защитник и тот, как показалось ему, был убежден в том, что защищает настоящего преступника, и защиту-то он свою перестроил на новый лад, желая, как видно, лишь смягчить его вину, добиться меньшего срока наказания. Он читал сомнение в глазах любимых, родных людей — матери и невесты. Еще и еще раз вспомнил он, как вспыхнули на очной ставке глаза Северьяна, его слова: «…Ты чужой мне, ты вор, нет тебе прощения…» Неужели и они, родные мои, почужели, горевал он, поглядывая то на Майю, то на мать, и, уверовав в эту мысль, больше не отвечал на вопросы, только упрямо твердил сквозь зубы: «Нечего мне сказать, нечего…»