К двадцатипятилетию первого съезда партии

[81]

оживленный спор. Я припоминаю остроумие Анатолия Луначарского; он обратился к собравшимся и предложил предоставить право выбора оружия для состязания в спорах ему и указал на свой язык. Опять был я в период этого времени на одном из больших собраний, происходившем по Константиновской улице на Подоле, где делал доклад о своей заграничной поездке Василий Васильевич Водовозов. На этом собрании преимущественно были интеллигенты. Меня и Конопко пригласил Неточаев, но точно не помню, было нам сказано о дне и времени, а также и пароль. Контролером для пропуска был назначен молодой студент Василенко, если не ошибаюсь. Но довольно уже описывать планы и собрания, носящие характер сближения и поучения рабочих, ибо воспоминаний у меня много и для этого нужно время и иная в личной жизни обстановка. Перейду к беглому описанию практической работы в Киевских главных мастерских Юго-Зап. ж. д., где я работал уже 3 года с 1893 г. с июня месяца в токарном цеху, поступивши на работу еще 19-летним юношей. В 1896 г. я сблизился с Эдуардом Францевичем Плетат. Плетат, видя мои частые беседы с Адамским, подходил к нам и завязывал разговор чисто служебный, невинный. Он занимал в мастерской место разметчика, а это такая служба, которая давала ему возможность с каждым говорить, так как каждый из товарищей нуждался в его совете по работе. Поэтому я и Адамский часто подходили к нему. Припоминаю только одно обстоятельство, что однажды он дал кому-то из нас, Адамскому или мне, книжечку, какую не припомню, хотя смутно в памяти у меня воскресает ее содержание. В ней описывалась жизнь рабочего ткача, пьяницы, который, когда стал лучше зарабатывать, перестал пить, сделался трезвым и, как отличный мастер, занял должность директора фабрики: что-то в этом роде. После прочтения этого рассказа Эдуард Францевич Плетат приглашает меня и Адамского на квартиру и ведет разговор опять о чтении. На работе Эдуард Францевич продолжает со мной сближаться и дает мне писаную прокламацию, письмо, за подписью «товарищ». Содержания письма не помню. Позже немного Плетат дал мне прочитать еще одну писаную прокламацию—что в ней говорилось, я не помню — и говорил мне, чтобы я ее еще кому-нибудь дал прочитать и