В полдень, на Белых прудах

— Что и вас, — коротко бросил Ванька. Не спеша слез с лошади. — Только с одной разницею: мы за своим приехали, а вы за чужим, так?

Петр Бродов набычился, шея его, мощная, тугая, вмиг покраснела. Грузило тоже встал кочетом — глаза вытаращил, грудь выставил: мол, пусть только попробуют пойти на его тельняшку, враз потеряют головы — он отшибет. Грузило когда-то морячил, на военных кораблях служил, с тех пор тельняшку и не снимает, чтоб видели — моряк, настоящий, не такой, который форму носит, а моря и близко не нюхал!

— Ты вот что, Бес, — заговорил Бродов, — ты отваливай отсюда, пока жив и здоров. У тебя, между прочим, живот давно не болел? Коль на дыбы встанешь, как конь ретивый, заболит вмиг. И зубы твои сосчитаем. Я это, Бес, всерьез.

Ванька усмехнулся:

— Довольно меня пугать. Волк телка не боится, ты же знаешь, Петр, ты не дурак.

— Эт ты верно подметил, Бес, дурак ты, а не я.

— А это мы еще посмотрим, не говори «гоп»… — Ванька переступил с ноги на ногу. — В общем, прошу сделать все по-хорошему, по-доброму, — продолжил он спокойным тоном. — Вы же знаете, парни, чем для вас это может кончиться.

— Эт ты кому, нам? — осклабился Бродов.

— А кому же еще.

— Ну вот что, Бес, мы тебя не видели, ты — нас, такой уговор. Не подходит — пеняй на себя. — Петр Бродов погрозил указательным пальцем: — Я предупреждал. А то отнекиваться потом станешь: не слышал, не говорили.

Не-ет, не переменился Петр Бродов, каким был, таким и остался: нахрапом действует, решительностью. Кое-кто, кстати, пасует перед ним — а что, вдруг и в самом деле кашу-машу устроит, и печень и легкие поотбивает, такие на все способны.

Но Ваньке Петр Бродов известен, ему нечего его бояться. Одно мешает: плохо нога правая сгибается, иначе тому вообще пришлось бы худо, довелось бы пятки смазывать. И Грузило не из смелого десятка, Ванька и того знает. Один раз Грузилу встретили в Заречном, так он, вырвавшись, как заяц бежал оттуда, уши только хлопали. Тоже моряк — один вид только, название лишь.

— Я тут не один, парни, — уведомил Ванька, — со мной люди, так что вам нет никакого смысла показывать свой характер — это раз. А потом я характер ваш и так знаю, передо мной его демонстрировать незачем.

— Скажи ты, какой! — Петр Бродов посмотрел на Грузилу и ухмыльнулся: — Вишь! За дураков нас принимает! А шиш не хотел? — и он свернул фигу Ваньке. — Чтоб ты знал, сено и вправду ваше, но его мне председатель колхоза велел забрать, вчера вечером меня увидал и говорит: поезжай на Юхимку, там кто-то в леске траву выкосил, привези ее на ферму. Я подчиняюсь председателю. — Вон, оказывается, куда повернул Петр Бродов, чтоб оправдаться, лазейку ищет. Хитер бобер, да не туда попер!

Ванька хохотнул:

— Рассказывай, Петр, сказки, а я слушать буду. И Грузило пусть слушает. Сказки у тебя хороши, прямо как у Арины Родионовны, у пушкинской няни, знаешь такую? Ты вот что, — уже серьезно заговорил он, — ты, Петр, не выкобенивайся, с председателем я встречался вчера и сказал, что на Юхимке для себя косил сено, он знает. Он мне перевезти его лошадей дал, вот так. А ты… сочиняешь сказки. Ты их вон Грузиле рассказывай, он, возможно, и примет все за чистую монету, а меня на мякине не проведешь. Стреляный воробей.