Балканская звезда графа Игнатьева

— Сударь, мы с вами знакомы?

Дмитрий Скалой удивлённо вскинул брови и посмотрел на собеседника.

— Вряд ли, месье. Хотя, впрочем, мы с вами могли пересечься во время моего путешествия с великим князем на Святую землю. Вы были в Иерусалиме или в Яффе три года назад?

— Нет. Хотя ваши глаза, точнее, их выражение, извините, до боли знакомо, — многозначительно заметил Ляморт. — Я плохо помню лица, но взгляд запоминаю почти безошибочно.

«Какой же странный этот тип, переводчик Садуллах-бея, — подумал Скалой. — Лицо совершенно без возраста, учтиво льстит, пытаясь подладиться к собеседнику. Надо держать с ним ухо востро!»

У самого Ляморта были бесцветные голубые глаза с мутными красными прожилками, в глубине которых были глубоко запрятаны «кошачьи» зрачки.

Дмитрий Антонович, не скрывая любопытства, разглядывал своего визави. Переводчик перестал изучать свои ногти и внимательно посмотрел на адъютанта великого князя. Скалой просто физически ощущал на себе его пристальный взгляд. Ощущение было не из приятных. Ляморт, в свою очередь, был готов поклясться, будто однажды уже видел собеседника. Но где и когда?! И тут его осенило: «Боже милостивый, да это же он! Человек из сна!»

Первый раз этот кошмарный сон привиделся ему в ночь поминовения усопших. Ляморт тогда был в Италии. В этом полусне-полуяви Ляморта, который почему-то был в старинных рыцарских латах, убивали. То же повторилось в следующие годы. И вот сейчас черты лица этого русского, его глаза — вдруг всплыли из глубин подсознания самого Ляморта.

«Вещие сны — очень часто это память предков, — говорил ему старец в пустыни. — Верующие сказали бы — глас Божий! Это — тайна. Это пока не для тебя. А слово тайны не произносится просто так. Да и лучше пройди стороной, если тебя это не касается... Сон и есть туман, облака и след ночи, облака и след в памяти нашей, оставляемый предками и самой ночью. Веря снам, легко подпасть козням врагам, но бывают сны и благодатные». Ляморт хорошо помнил заметно тронутые возрастным пигментом руки на груди старца, своё путешествие вдоль выжженного солнцем каньона Иудейской пустыни до монастыря Георгия Хозевита. Его каждый раз тянуло туда. Может быть, потому что его душа уже была здесь когда-то?

Угрюмые коричневые скалы, жёлтый песок, безоблачное синее небо и палящий зной были его спутниками на протяжении всего маршрута. Лишь изредка на склонах гор мелькали пасущиеся стада овец кочевников-бедуинов. Тысячи лет тому назад в этих местах почитали Эля и Ашеру, Ваала и Ашторет, библейских патриархов и пророков, мусульманских и христианских святых. Безжизненные земли были выбраны тысячи лет назад, по наитию или откровению древних мудрецов, потому что именно в них человеку легче всего искать благодати. Ляморт обычно делал остановку в Иерихоне — единственном оазисе в Иорданской долине, подкрепляясь водой и финиками. Затем следовал последний рывок, и после двух-трёх часов напряжённой ходьбы перед ним открывался висящий над пропастью в теснине Кельта удивительный монастырь Мар-Джарис — преподобного Георгия Хозевита. В этом горном ущелье, на стыке христианских цивилизаций, палестинское монашество синтезировало египетский, сирийский и каппадокийский монашеский опыт и сформировало на его основе свою собственную оригинальную религиозную систему. Здесь, в одной из пещер, вырубленной прямо в скале, жил монах-затворник, ставший духовным отцом Ляморта. Отшельник растолковал ему видение, объяснив, что видимые образы — это ключ к событиям, некогда происходившим в далёком прошлом. Знание потаённого смысла сна не освободило его от ночных кошмаров: Ляморт вновь просыпался в приступе мистического страха...