Победоносцев. Русский Торквемада

В течение всего пребывания у власти Победоносцев пытался, более или менее интенсивно, найти возможность выхода за рамки бюрократической системы управления, ставшей к концу XIX века привычной для самодержавия, однако зачастую, по его мнению, искажавшей истинный смысл монархии и стеснявшей «благодетельную свободу личного распоряжения» царя. Подобные попытки, особенно настойчивые в начале царствования Александра III, стали одним из факторов сотрудничества Победоносцева с Н. П. Игнатьевым, которого обер-прокурор продвинул на пост министра внутренних дел после отставки Лорис-Меликова. Недолгий, но оставивший заметный след в истории альянс двух государственных деятелей — примечательная страница в политической биографии Победоносцева.

Игнатьев, знаменитый дипломат, подвизавшийся в Средней Азии и Китае, а затем в течение двенадцати лет занимавший пост посла в Константинополе, привлек внимание Победоносцева еще в 1860—1870-е годы. С воспитателем наследника его сближали враждебное отношение к политике европейских государств на Балканах, стремление к защите интересов славянства, а в период Восточного кризиса — критика колебаний и чрезмерно вялых, как казалось обоим, действий официальных властей. Стремление поставить интересы славянства во главу угла правительственной политики, призывы к решительным мерам — всё это побуждало Победоносцева видеть в знаменитом дипломате администратора, действующего в соответствии с требованиями «народного духа». «Он имеет еще, — писал обер-прокурор Александру III об Игнатьеве в марте 1881 года, — здоровые инстинкты и русскую душу, и имя его пользуется доброй славой у здоровой части русского населения — между простыми людьми»{257}.

Для бывшего профессора знаменитый дипломат, действовавший «в зоне высокого риска» — на окраинах России или за ее пределами, — был примером любимого им типа государственного деятеля — волевого, «с огнем», способного направлять подчиненных живым примером, а не формальными инструкциями. «Я, — сообщал Победоносцев наследнику Александру Александровичу в 1879 году, — всегда знал его за живого человека и слыхал про него, что он умеет сам работать и возбуждать к работе других»{258}. Это «драгоценное качество», с его точки зрения, было настолько важным, что искупало в его глазах многочисленные и хорошо известные недостатки бывшего посла в Константинополе: самоуверенность, бахвальство, склонность к рискованным, зачастую плохо просчитанным поступкам и разного рода закулисным маневрам. Качества «живого человека», по мнению Победоносцева, делали Игнатьева незаменимым в накаленной обстановке весны 1881 года, а потому после отставки Лорис-Меликова обер-прокурор рекомендовал ему в преемники бывшего дипломата, не имевшего сколько-нибудь значительного опыта управления во внутриполитической сфере.

Заняв министерский пост, Игнатьев выдвинул весьма радикальную программу с сильным налетом авантюризма, опиравшуюся на некоторые идеи славянофильства, переплетенные с консервативными и националистическими принципами. Главными виновниками революционного кризиса в России, по мнению нового министра, были «инородцы». «В Петербурге, — писал он в программной записке царю 12 марта 1881 года, — существует могущественная польско-жидовская группа, в руках которой непосредственно находятся банки, биржа, адвокатура, большая часть печати и другие общественные дела. Многими законными и незаконными путями и средствами они имеют громадное влияние на чиновничество и вообще на весь ход дел… Эта группа соприкасается с развившимся расхищением казны и крамолой»{259}. У Победоносцева, глубоко убежденного, что все внутриполитические потрясения в России были связаны прежде всего с внешними подстрекательствами, в том числе исходившими от «инородцев», подобные заявления не могли не вызвать одобрения.

Враждебно относясь к чиновничеству, в первую очередь столичному, считая, что оно в силу «бюрократизма» и оторванности от народа оказалось подвержено влиянию чуждых России политических учений, новый министр внутренних дел планировал, ни много ни мало, широкомасштабную чистку правительственного аппарата. В отставку мог отправиться любой государственный служащий, от министра до уездного чиновника, причем основанием для нее могли послужить такие зыбкие критерии, как критика и разбор чиновником правительственных распоряжений не там и не тогда, где и когда указано, попытки изменять распоряжения вышестоящих властей в соответствии с собственными воззрениями и пр. Всё это звучало весьма авантюристично; но нельзя сказать, что Победоносцев был абсолютно чужд взглядам, лежавшим в основе подобных прожектов. «Всё зло у нас шло сверху, из чиновничества, а не снизу… Чистить надобно сверху»{260}, — безапелляционно утверждал обер-прокурор в 1881 году в письме Александру III. В целом идеи, высказывавшиеся в программных записках нового министра внутренних дел и до известной степени разделявшиеся Победоносцевым, создавали основу для достаточно резкого изменения правительственного курса предшествующих десятилетий, проведения весьма жесткой репрессивной политики. Подобная политика и стала основой для сотрудничества Игнатьева и Победоносцева.