Тополя нашей юности [Рассказы и повести]

Любителем латинского языка чаще всего прикидывался Костя. Может, ему нравилась вдохновенность старого учителя, который с трепетным волнением произносил непонятные звонкие слова, возможно, им руководил самый обыкновенный эгоизм, но Костя, чаще, чем другие, шел на сознательную провокацию. Если кто-нибудь не сделал чертежа и чувствовал свою неминуемую гибель, его неизменным спасителем был Костя.

Как только Аполлинарий Феоктистович входил в класс, лицо Кости, сидевшего на первой парте, становилось задумчивым и мечтательным. Учитель раскрывал классный журнал, но в этот момент Костя поднимал руку.

— Я слушаю тебя, Кветка, — говорил учитель.

— Аполлинарий Феоктистович, как будет по-латыни книга?

Старый учитель отрывал свой взгляд от журнала, и на его лице появлялась улыбка. Он, конечно, догадывался, что не жаждой узнать новое латинское слово горит сердце Кости. Но преодолеть искушение и не ответить на вопрос Аполлинарий Феоктистович не мог. Тот, над кем навис дамоклов меч расплаты за допущенную нерадивость, вместо того чтобы быть вызванным и идти со своими чертежами к столу, некоторое время мог спокойно сидеть за партой.

— Слово «свобода», «книга» и «дети» на латинском языке имеют очень близкое звучание, — загорался старый учитель. — Либерас, либера, либри. Это же так легко запомнить.

Интерес шестиклассников к языку Овидия и Горация возрастал по мере того, как приближался долгожданный миг избавления — звонок на перемену. Наконец сторожиха взмахивала старым выщербленным звонком, и стриженые шестиклассники шумливой гурьбой срывались с места. Аполлинарий Феоктистович с растерянной улыбкой закрывал классный журнал, в который он за весь урок не поставил ни одной отметки.

Ученики подрастали, становились старшеклассниками, заводили прически. В десятом классе способный и непоседливый Костя уже не позволял себе пользоваться слабостью старого учителя. В отношениях между учениками и Аполлинарием Феоктистовичем появилось нечто новое. Это было, пожалуй, невысказанное, скрытое где-то в глубине юношеских душ уважение к своему наставнику. Юность наконец оценила великую преданность Аполлинария Феоктистовича латыни — предмету, который давно можно было забыть.

Это уважение класса чувствовал и сам учитель, хотя внешне оно, казалось, не проявлялось ни в чем. После удачного чертежа, сделанного кем-либо из десятиклассников, Аполлинарий Феоктистович ставил умельцу пятерку, закрывал журнал и, строгий, серьезный, поднимался над классом.

— Вам нужно думать не только о чертежах, — заявлял он. — Пора уже каждому из вас сделать для себя чертеж всей будущей жизни. Но в этом вам лучше, чем я, поможет Овидий.

Аполлинарий Феоктистович начинал читать Овидия. Голос у него был слабый, глуховатый, он дрожал и срывался, но старого учителя слушали затаив дыхание. Никто не понимал слов латинского стихотворения, пережившего многие столетия, но всем, кажется, становились близкими могучие, возвышенные чувства, заключенные в далеких, торжественных метрах.