Тень Серебряной горы

Ну и так далее. И так прошёл весь день. Домой капитан вернулся только к ужину. И только сел за стол, как Степанида сразу спросила, что это такое с городским, куда он едет.

– А ты только о нём и думаешь! – строго ответил капитан. – Куда велено, туда и едет. Его государыня послала, а я только кормёжку выдал.

– И ружья! – сказала Степанида.

– Да, и ружья! – сказал капитан. – А ты что хотела, чтобы я их без ружей отправил? Так я могу!

Степанида смолчала.

– Вот так-то! – сказал капитан и придвинул тарелку. Но подумал и сначала хлопнул чарку. А потом вторую! И только после взялся есть.

Почти сразу после ужина капитан разделся и лёг спать. А Степанида сидела за столом и гадала на картах. А о чём гадает, не сказала. Капитан лежал, смотрел на Степаниду, смотрел…

И заснул. А когда проснулся, было уже утро, его будил Орлов и говорил, что они уезжают. Капитан вскочил, быстро оделся и вышел во двор. По часам была ещё, конечно, ночь, но по летнему времени было светло. Посреди двора стояли уже нагруженные и запряжённые нарты, а рядом с ними шестеро софроновских мастеровых, все с ружьями, и Черепухин без ружья. Капитан спросил, где остальное начальство. Сейчас подойдут, ответил Черепухин и покосился на съезжую. Там дверь была открыта, но пока что никто из неё не выходил. Капитан стал осматривать нарты. Там кроме провизии было много чего всякого нагружено и аккуратно увязано, так что было даже непонять, что там лежало. Капитану такой порядок понравился, он одобрительно кивнул. Так же и собаки во всех трёх упряжках были крепкие, холёные. И день, похоже, обещал быть ясным. Капитан опять кивнул. Черепухин гордо усмехнулся.

И тут из съезжей вышли адъюнкт и Софрон. Адъюнкт шёл налегке, Софрон нёс крокодиловую сумку. Когда они подошли, капитан спросил, всё ли в порядке, не надо ли чего ещё. Софрон ответил, что не надо, что у них и пилы есть, и топоры, и пешни, и, на всякий случай, подарки для чукоч, а это ведро хлебного вина, и также в достатке бисера, ниток, бус, иголок и другого прочего. И посмотрел на Черепухина. Тот утвердительно кивнул. А плавника, сказал Софрон, там вдоль берега много, они его за день натаскают сколько надо, а за второй день сложат срубы и маяк, и казарму, – и можно будет ехать обратно. И Софрон заулыбался. А адъюнкт тут же прибавил, что маяк они поставят на десять саженей в вышину, ну, или хотя бы на восемь, но не меньше, и тогда, при хорошей погоде, его будет видно вёрст за двадцать.

– А здесь что? – спросил капитан и показал на крокодиловую сумку.

– Инструменты, – ответил адъюнкт. – Журнал наблюдений. Приборы. – И, оглянувшись на своих людей, уже хотел было скомандовать отъезд, но вдруг спохватился и сказал:

– Да, и ещё. У меня там под подушкой лежат два конверта. Один, большой, по-немецки надписанный, это для господина профессора Миллера, а второй, поменьше и без надписи, для господина советника Шумахера. Не перепутаешь?

Капитан в ответ только сердито хмыкнул. Адъюнкт покраснел, улыбнулся, сказал, что он благодарит, сел в нарты, поставил себе на колени крокодиловую сумку и громко скомандовал ехать. Нарты тронулись. За ними тронулись все остальные. Синельников и Гуськов стояли в открытых воротах и держали ружья на караул. Что-то много у всех ружей, подумалось вдруг капитану, нет ли в этом какой-то недоброй приметы? Но тут же поспешно подумал: тьфу-тьфу, не сглазить бы, и даже помахал вслед отъезжающим. Но никто из них не обернулся и не увидел этого.