Наследница огненных льдов

Кинув сухарик в суп, я поставила миску на снег и принялась искать свой нож. Когда нашла его, горячая миска успела растопить снег и погрузиться в самодельную ледяную лунку. Пока я вытаскивала посуду, то окончательно расплескала суп, только сухарик остался нетронутым, но мне уже было не до него.

Со стороны кустов раздался пронзительный лай, за ним ругань, и тут я увидела, как от Мортена со всей мочи разбегаются олени. Какие они прыткие, их совсем немного, голов восемь. Наверное, дикое стадо. Эх, жаль, что у нас нет оленя-манщика с ремнём на рогах, с его-то помощью мы бы поймали хотя бы одного самца на мясо. И Мортен бы тогда не ругался на меня из-за супа. Если бы, если бы…

Он возвращался к костру недовольный, взвинченный. По дороге Мортен даже попрекнул Зоркого:

– Что ж ты пасть раскрываешь, когда не надо, а? Всех спугнул, охотничек.

Пёсик брёл следом, поджав ушки. Бедняжка, наверное, ужасно переживает. Хозяйка его бьёт, хозяин ругает. И за что? За избыток эмоций?

Не успел Мортен дойти до нашей стоянки, как меня отвлёк шум за спиной. Я обернулась и обомлела: ко мне осторожно подкрадывался олень. Что это, зачем это? Он что-то задумал? Он ведь может кинуться и забодать меня?

Я поднялась с места и начала медленно пятиться. Мортен приготовил копьё и тоже замедлил осторожные шаги. А олень просто подошёл к моей миске, ткнулся в неё мордой и выудил оттуда размоченный, но уже затвердевший на морозе сухарик. И как это расценивать? Дикие копытные уже становятся попрошайками? Нет, я понимаю, холода, ягель глубоко под снегом, но не до такой же степени!

А в следующий миг я пригляделась к бахромистым ушам животного и увидела характерные надрезы. Ну, теперь всё ясно, это сбежавший домашний олень с засечками. Вернее, это оленуха, которую увёл из домашнего стада коварный дикий самец, которого и хотел бы убить Питариль.

Тот дикарь, что убежал от Мортена, видимо, собрал вокруг себя гарем из семи украденных важенок. А теперь вот убежал, а его подруга затосковала по людям и пришла полакомиться сухариком в мясном соусе. И откуда у неё тяга к незнакомой пище? Может, сухарь напомнил ей по вкусу и консистенции тундровый гриб?

Пока я наблюдала за оленухой, Мортен быстро сориентировался, достал из нарты верёвку, подкрался к животному, схватил за шею и мигом обвязал вокруг неё повод. Всё, попалась, теперь от нас не убежит. А кто-то тут говорил, что я зря транжирю оленину. Вот, целая туша сама к нам прибежала.

– Не иначе, высшие силы нам благоволят, – заметил Мортен и привязал другой конец верёвки к боку нарты, слишком гружённой, чтобы её утянула одна оленуха. – Чем ты её приманила?

У меня чуть сердце не остановилось от его вопроса. После вчерашней ссоры Мортен впервые заговорил со мной нормальным тоном. Пришлось взять себя в руки, подавить глупую улыбку, что расползалась по губам, и сказать:

– Сухарём.

– Да? Здесь и сухарём? Хотя, на Медвежьем острове я видел, как олени выпрашивают хлеб. Чем-то он им нравится.