Наследник для чемпиона

Две тысячи шестнадцатый год мы с Полиной встретили в одной постели. Я был у нее первым, тут ошибки быть не может. Если она спустя семь месяцев родила, много ума не нужно, чтобы предположить, что этот ребенок — мой. И выражение лица Птички, мать вашу, лишь подтверждает мои догадки.

— Это ни к чему тебя не обязывает… — выдает она отрывистым шепотом.

— Ни к чему не обязывает? — глухо выдыхаю я, до последнего не веря в то, что правильно расслышал этот задушенный шелест.

— Ничего не меняет… И знать никому не нужно… — тараторит Птичка, раз за разом сглатывая. Я расщепляю каждое слово. Каждую, мать вашу, букву! И все равно не могу принять того, что верно распознаю информацию. — Я никогда никому не расскажу…

Привычное хладнокровие и стойкость, будто штукатурка, слетают с мощной, выдержанной годами брони. Меня бросает в жар. Грудь словно кислотой заливает.

Мать вашу, да меня буквально разрывает изнутри!

Особенно, когда ребенок просыпается и поворачивается ко мне лицом. Смотрю на него другими глазами, теряя остатки той силы, которая столько лет мной руководила и вела по жизни. Раз за разом пропускаю удары, потому что не могу пошевелиться. Кислорода не хватает, словно в каком-то безвоздушном пространстве завис.

Сын? Мой?

Мой?

Часть опоры потерял, когда узнал, что Птичка родила. Тогда еще не понимал своей реакции. Задело конкретно. Вплоть до какого-то жгучего неприятия и бессильной ярости. Мысли не допускал, что этот ребенок может быть моим. Просто потому что не представлял ситуации, когда подобное допустимо скрыть. Зачем? Почему? Почему не сообщила?

Часть опоры тогда… Сейчас же целым пластом земля из-под ног уходит.

— Мам, почему Тимур так смотрит на меня? — спрашивает пацаненок слабым голосом. — Со мной что-то не так? Что-то плохое?

— Ничего плохого, медвежонок. Сейчас врач тебя посмотрит и назначит лечение. Сразу станет легче, — спешно отзывается Полина.

А у меня снова воздух колом в груди встает.

Медвежонок…

Нет, я не любила Мишиного отца…

Миша…

Ничего сформировать и озвучить не успеваю. Рядом с нами возникает медсестра и приглашает пройти в кабинет. Иду следом, хотя изначально не планировал. Сейчас вроде как обязан. Впервые не могу определиться с действиями.

В голове гул стоит все пятнадцать минут, что длится осмотр. На часы поглядываю изредка, но секундный отсчет чувствую так же, как случается на ринге во время поединка.

Все остальное периферийно тоже отмечаю. Как трясутся у Полины руки, и как горят ее щеки, каким затравленным становится взгляд, когда смотрит на меня… Не знаю, кого собой сейчас являю, но очевидно, самые сильные эмоции оставляют на внешнем облике отпечаток.

Я, мать вашу, все еще не могу поверить, что она не сказала мне о том, что у меня есть сын! И самое главное, она и дальше планировала это скрывать. Планирует! Заявила же, что «это ничего не меняет». Как, блядь, не меняет? Если у меня только за последние двадцать минут весь мир разрушился.