Шаньго чжуань. Тетрадь в белом бархате

— Кто это стоит снаружи?

— Я только что с улицы и никого не видел, — счастливо пролепетал он.

Он хотел было помочь мне переодеться, но я попросил его приготовить спальню, а сам вновь тихонько вышел из дома. На том месте, где стояла фигура, никого не было. Я медленно прошёл вдоль стены, высматривая следы, но в сумерках ничего толкового не находил и, дойдя до угла, пошёл обратно. У самого входа я наконец поднял голову. Прямо передо мной стоял лиянский покойник и просто смотрел на меня. Я негромко спросил, что ему угодно, и зачем-то представился. Он расцвёл в улыбке и сообщил, что дожидается меня уже давно.

«Главное — не приглашать его внутрь», — подумал я. Кто-то рассказывал, что дух никогда не войдёт в жилище гражданского чиновника без приглашения.

— Вы же кремировали умершего в «Золотой звезде»? — спросил он с заметным корейским выговором.

Я сказал, что дал на это денег. Мой странный собеседник радостно закивал:

— Это был мой глубокоуважаемый старший брат, Ван Минчхоль. Покорный же ваш слуга — Ван Минхёк. Нас называли «братьями Ван Мин».

Близнецы. Это многое объясняло. Страх схлынул, да, как выяснилось, были и те, кто испугался гораздо больше. Например, хозяин «Золотой звезды», к которому Минхёк явился через три дня после кремации. Несчастный решил, что покойник пришёл отомстить за то, что перед смертью так долго лежал без ухода и лечения. «Но в последний-то день я вас лечил, как просил меня господин с Дуншаня! И деньги, которые он мне дал, не пропил, а на вас потратил, до последнего фэня!» — кричал он, отгораживаясь от пришедшего толстой тетрадью с реестром постояльцев. И, словно, желая подкрепить свои слова, открыл реестр и зачитал моё имя и адрес.

В «Золотой звезде» близнецы должны были встретиться, чтобы обсудить одно общее дело. Оставшись один, Минхёк решил идти на Дуншань. Корейцы на северо-востоке очень строго относятся к вопросам загробной жизни, и к семейной иерархии — тоже. Минчхоль родился на пару часов раньше, но мой собеседник называл его не иначе как «глубокоуважаемым старшим братом» и говорил, что теперь обязан мне служить.

Китайская речь давалась ему не всегда. Иногда он чудовищно коверкал слова. Я с детства понимаю по-корейски, и между прочим задал ему вопрос на его родном языке, давая понять, что можно не утруждаться. Минхёк обрадовался, и после этого стал выводить ещё более мудрёные китайские слова, которые получались у него ещё хуже.

Что-то в истории выходило не гладко. Путь от Лияна, как я помнил, занял бы у него не больше суток, так неужели он почти месяц вот так торчал перед моим домом? И ведь наши пути совсем недавно пересеклись на севере Ци, на той самой стоянке? Кореец терпеливо объяснил мне, что вначале действительно явился по указанному адресу на Дуншань (он, конечно, говорил: «Тонсан»), но узнал, что меня долго не будет, и решил, пока есть время, уладить кое-какие дела, о которых просил его брат в предсмертной записке.

— Глубокоуважаемый старший брат оставил после себя в гостинице только стёганое одеяло. Хозяин передал его мне, там же была зашита записка, — говорил Минхёк. — Ваш слуга отправился в Че, там задержался из-за дождей. Потом пошёл обратно на Тонсан, по пути же встретился с вами. Какое счастье!