Шаньго чжуань. Тетрадь в белом бархате

В курильницу добавляю одну из последних капель, Тягучую каплю крови оборванной прошлой жизни, И слышу в болотах чуских прощальную песню цапель, И вижу на чёрных склонах забытые кипарисы. Пьянящим воспоминаньем густеет вечерний воздух, В жестоких лучах заката танцуют частички пыли. Порою и птицы в клетках тоскуют о прежних гнёздах. К минувшему льну столетью. И слёзы в глазах застыли.

Со старым генералом Линем, который не только потерял всё то, что завоевал его предшественник, но и отдал мятежникам пол-Юэ, мы рисковали в скором времени оплакивать платину и красное дерево. Почему же он до сих пор не лишился своей должности?

— Всё просто, — говорил Су, лёжа в постели и покачивая пальцем в такт своим словам. — Государь мягкотел и полагается на советников. Генерал Линь — ставленник Ляо, поэтому советники из рода Ляо не скажут против него ни слова. Если голос поднимет семейство Сыма, между ними начнётся грызня, а это на руку Шэнам. Поэтому Сыма молчит.

— Почему же молчат Шэны? Ведь налицо преступное неумение!

— Я уверен, что дракону на стене осталось лишь нарисовать зрачки. Шэны занесли кисть и дожидаются нужного часа.

— Какого часа?

Архивариус молчал, самодовольно улыбаясь. Он что-то знал, но не хотел говорить. И вообще он часто замолкал на полуслове — вот так, с многозначительной улыбкой. Это было не очень приятно, но кое-что из сказанного тогда помогло мне впоследствии понять недосказанное другими. И у меня ещё будет повод к этому вернуться.

Видя, что Су по-прежнему слаб (и, наверное, в благодарность за щедрую плату), хуторянин отрядил с нами двух проводников на расстояние дневного перехода. Их помощь пришлась очень кстати: именно тогда единственный раз за весь обратный путь мы видели гуйшэней. Страшно себе представить, что было бы, напади на нас хоть одно чудовище раньше, когда мы, измождённые, ковыляли под ночным ливнем! Наверняка с первой же атаки мы оказались бы в тумане. А сейчас широкоплечие батраки играючи разогнали небольшую стайку, приправляя это прибаутками и смехом. Они помогли нам как следует развести костёр и приготовить ужин. С утра мы распрощались и после ещё три дня шли вдвоём. Болезнь Су Вэйчжао вернулась, и он еле волочил ноги, но храбрился и временами предлагал прибавить шагу.

Сердце подпрыгнуло в груди, когда я впервые за столько времени увидел Дуншань. Поначалу — издалека. Потом всё ближе и ближе, словно это не я шёл к нему, а он шагал мне навстречу, высылая вперёд беседки и дозорные башенки и, как хозяин постилает ковёр под ноги дорогому гостю, постилая мне под ноги каменный мост Красной Птицы, самый лучший, самый надёжный свой мост. Мы дошли до него вечером. Су, опять горячий, висел на моём плече и поминутно кашлял, хватаясь за грудь.

У моста только-только сменился караул. Старая смена и новая стояли вместе, обмениваясь грубоватыми шутками, которые я так часто слышал в детстве.

— Стой, кто идёт! — окрикнул нас один из удальцов под хохот остальных.