Война за пряности. Жизнь и деяния Афонсу Албукерки, рыцаря Ордена Сантьягу

Всего за шесть часов на глазах у пораженного, не верившего собственным глазам, Кожиатара было развеяно, как дым, военное могущество Ормуза. Но, если бы хитрый визирь знал или хотя бы догадывался о том, что его противник одержал победу, имея в своем распоряжении в общей сложности (а не только на борту своего флагмана) всего четыреста (!) бойцов, ормузский старец, разумеется, не смирился бы так скоро с поражением. Впрочем, если бы да кабы… Не нами сказано: история не знает сослагательного наклонения.

Наутро после ормузской «Цусимы» Кожиатар отправил на «Сирни» своего заместителя Раснорадина, заключившего с домом Афонсу мирный договор. Ормузско-португальский договор содержал следующие условия, или пункты:

1. Царь Ормуза признает верховное владычество Португалии, выплачивает ежегодную дань в размере пятнадцати тысяч серафимов (серафимом называлась золотая монета, равная по достоинству примерно четыремстам тогдашним португальским рейсам);

2. Царь Ормуза передавал португальцам в собственность под строительство форта и торговой фактории участок своей территории по выбору португальского главнокомандующего;

3. На период до завершения строительства форта и помещений фактории последняя должна была размещаться в лучшем из расположенных поблизости зданий и содержаться за счет царя Ормуза.

Этот договор, составленный в двух экземплярах (персидском и арабском), был подписан царем Ормуза Сеифадином, его визирем Кожиатаром и заместителем последнего Раснорадином, после чего положен в серебряный ларец, запертый на тройной замок. Арабский текст, впоследствии отосланный домом Афонсу в Лиссабон, был выгравирован на листовом золоте, персидский — написан золотыми и лазурными буквами на листе пергамена, причем каждый экземпляр был снабжен тремя «вислыми» (как выражались дьяки московского Посольского приказа) печатями тонкой работы — печатью царя (из чистого золота), и печатями его вельмож (изготовленными из серебра).

Теперь Албукерки мог со спокойной совестью и с легким сердцем в сопровождении своих капитанов и вооруженной свиты лично засвидетельствовать свое почтение его величеству ормузскому царю. Несчастный отрок был не в силах оторвать своих испуганных и изумленных глаз (которых еще не успел лишиться, в силу своего юного возраста и неопытности в государственных делах) от грозного, облаченного в кроваво-красный бархат чужеземного воителя, пока, наконец, смиренно не склонил пред Албукерки голову. Однако дом Афонсу с просветленным лицом пожал и потряс царю-мальчику обе руки, «что считается у мавров знаком величайшей дружбы», как утверждает хронист Каштанеда. Потом они сели, португалец — в кресло, Сеифадин со своими визирями — на подушки «ибо они привыкли сидеть по-женски».