Озябнуть в Зимбабве

Каникулы подарили мне также поездку в Ленинград.

Я уже была в Ленинграде, совсем маленькой. Мама отвезла меня к бабуле в Майкоп только после того, как убедилась: ей одной меня не вытянуть. Но мы всё-таки немного пожили в Ленинграде, где я пыталась ходить в ясли, а мама - работать.

От недельного пребывания в яслях, после которых я долго и тяжело болела, в памяти остались разрозненные воспоминания. Чужие дети в вязаных костюмчиках, жестяная машина с педалями, которую приходилось с боем отвоёвывать у других малышей, и нянечка, огревшая меня шваброй.

Впечатлений о Ленинграде моя память вовсе не сохранила.

И вот теперь я, наконец, увидела свой родной город.

Что запомнилось? Новая бабушка Зинаида Львовна, мама Виталика - суховатая, но дружелюбная пожилая женщина со скрипучим голосом. Самоходные лесенки-эскалаторы в метро. «Ракета», на которой мы плыли в Петродворец. Вкуснейшие пышки в сахарной пудре в неуютной стоячей забегаловке. Кировский театр, где показывали балет «Щелкунчик» и где в ресторане стояли накрытые столики, на которых чего только не было (например, бутерброды с чёрной икрой, которую я, не пожелав попробовать, обозвала «сапожной ваксой»).

Однако лучшим событием поездки оказалась случайная встреча в Кировском театре с дядей Яшей - шутником, душою общества и другом Виталика, таким же командированным. На Пристани мы общались чуть не каждый день, но встрече в Ленинграде я так обрадовалась, как будто не видела этого элегантного толстяка и весельчака тысячу лет. В театр он пришел с женой и двумя нарядно одетыми крошечными дочками. Жена его, тётя Рита, никогда не приезжавшая на Пристань, оказалась высокой и прямой, как доска, блондинкой с громким голосом и массивной нижней челюстью. Было видно, что дядя Яша обожает её и считает красавицей. Их кукольные девочки (дядя Яша звал их «пусечками») были разные, словно и не сёстры: Инесса - пухлая, смуглая кудряшка, а Манюся - светленький нежный эльф.

Дядя Яша держал за руку Инессу, похожую на него, а тётя Рита -Манюсю. И чувствовалось, что с годами у Манюси отрастёт такая же генеральская челюсть и так же отвердеет взгляд, как у тёти Риты.

Не удержавшись, я воскликнула: «Ничего себе! Дочка папина и дочка мамина!», - чем вызвала у своей мамы некоторое замешательство. Знакомые улыбались нам, они, вроде, и не расслышали, но мама сердито прошипела мне на ухо: «Тише, нельзя так говорить!»