Крепость Бреслау [Festung Breslau]

«Ваш брат — лунатик. Только из-за давнего знакомства не передал его на эвтаназию.

Штурмбанфюрер СС Эрих Краус».

Мок задумчиво посмотрел на брата, который все еще усмехался и неизменно вонял. Вонь эта, однако, не была запахом алкоголя. Франц выделял вонь, подобную той, которую несколько месяцев назад чувствовал Эберхард, когда ворвался в отделение психиатрической дрезденской больницы и из квартиры ординатора выносил шестнадцатилетнюю Эльфриду Беннерт — вонь немытого тела, изолированного от проветривания толстым, непроницаемым шерстяным материалом.

— Евреи это сделали, Эби. — Франц усмехался от уха до уха. — Это сделали евреи.

— Что сделали евреи?

— Евреи — убийцы. — Франц поглаживал себя по седой щетине бороды. — Убийцы моего Эрвина.

Эберхард вынужден был признать правоту Мундры и Крауса. Его брат сошел с ума.

— Евреи нас убивают, — продолжал необескураженный Франц. — Они нас всех убивают.

Этого уже Эберхард уже не мог снести. И это не только потому, что увидел вдруг посмертные маски доброжелательного доктора Мориса Цукермана и одного из своих лучших офицеров, сына раввина Хайнца Кляйнфельда, не только из-за того, что увидел себя, бьющего десять лет назад Мозеса Хиршберга во время допроса, это не угрызения совести, не печальные воспоминания его беспокоили, но почувствовал, как мучительно оскорбление, брошенное его собственному разуму, липкий плевок глупости. Не принимал к сведению, что перед ним сидит больной человек, в своем брате он увидел не достойного милосердия индивидуума, но хитрого пропагандиста, который готов был прыгнуть в огонь для обороны одной запятой в трудах Вождя.

— Это мы их убиваем, идиот, — сказал Эберхард. — И их уже нет в Бреслау и в Германии. Только их знаки остались.

— Нет, ха, ха, нет! — передразнил его Франц. — А кто убил эту девушку, там, где мы были? Тоже еврей!

— Что ты несешь? — Эберхард чувствовал, что теряет контроль над собой. — А откуда этот еврей взялся бы? Что ты несешь, идиот?

— Сам ты идиот. — Франц перестал смеяться и уставил на брата свои глаза, круглые и черные, как у обезьяны. — Так сказала мне она. Об Эрвине ничего. Но об изнасиловании так. Кто это сделал. Она сказала, что еврей. А мало этих евреев у русских?

Мок почувствовал на мгновение облегчение. Его брат невольно ему помог. На короткое время дал ему надежду, что блестки, частичное ограбление доме и примерка на кладбище руки мертвой к ее суставу — это кошмар и плод больного воображения.