Глубокие раны

Из дальнейшего разговора Горнову стало известно, что Пахаревым тоже кое-что сделано. Пользуясь большой известностью среди рабочих «Металлиста» и их семей, состав которых мало изменился с тех пор, когда Пахарев работал парторгом завода, он сумел создать небольшую подпольную организацию в Южном предместье. Это была крошечная организация, но начало положено.

Выслушав подробные характеристики каждого из членов организации, Горнов поинтересовался:

— Комсомольцам-то Рониной и Веселову по скольку лет?

— По семнадцать. Парню скоро восемнадцать, а Наде двадцатого августа сравнялось семнадцать. И ты знаешь, Горнов, что замечательно? Они уже сами пытались организоваться. У меня сейчас в голове чуть ли не весь десятый класс. Это намеченные ими кандидатуры. Веселов — горячий паренек, представляешь, этакий черноглазый красавец. Доверять ему, как я уже говорил, вполне можно. А девушка — настоящий клад. Чересчур серьезна для своих лет, однако, если принять во внимание кое-какие обстоятельства из ее жизни, можно объяснить и это. Она, видишь ли, осталась без матери четырех лет. Отец — инвалид с гражданской, без ноги. До революции слесарем работал, хорошо его знаю. Дочь он любит, но, ясное дело, матери заменить не мог.

Горнов отметил про себя ту обстоятельность, с которой Пахарев рассказывал о каждом члене организации, и еще раз порадовался в душе встрече с ним.

— Один вопрос, Геннадий Васильевич, — сказал он. — Каким образом ты сумел меня найти?

Пахарев усмехнулся, потрогал усы.

— Что удивительного? Свой, говорят, свояка видит издалека. Я же знал, что в городе кто-нибудь да должен остаться. И я искал. Помогали комсомольцы — Ронина и Веселов. Собственно говоря, это их заслуга.

Горнов задумчиво прищурился и, глядя на огонь лампы, сказал:

— Да… вот что, Геннадий Васильевич… Я думал заняться этим сам, теперь — дело другое. Получай, так сказать, первое задание. Займись вплотную концлагерем. По-моему, игра стоит свеч. Несколько тысяч человек. Ты представляешь, что будет, если дать им свободу? Я, конечно, тоже не останусь в стороне, но мне предстоят дела, которые отнимут массу времени. А? Что думаешь?

— Думаю… Одним словом, сам понимаешь, что я думаю.

— Ну и хорошо. Верно, пора мне.

Взглянув на часы, Горнов присвистнул — было без пяти минут семь.

— Черт возьми! Как мне пробраться теперь на квартиру?

Убавив огонь в лампе, Пахарев приподнял штору на окне. По стеклам бежали струйки воды — шел дождь.

— Да, почти светло. Придется остаться у меня, немцы меня не трогают. Я по всем правилам зарегистрирован в горуправе. Даже пытался добиться приема у бургомистра — просить подходящей работы. Я же пострадавший от советской власти человек. Иди в другую комнату и ложись спать. А я пока займусь по хозяйству. Завтракать разбужу. Согласен?

— Ну нет, я помоложе, Геннадий Васильевич.

Пахарев сказал:

— Как хочешь. Теперь вот что… надо подумать о подходящих квартирах. Твоя никуда не годится. Рисковать тебе нельзя. Для города ты — это партия. И еще… Я слышал стороной про партизанский отряд Ворона… Действует…