Сага о розах. Книга первая

– Омико, тебе в этом году исполняется девятнадцать лет, а после девятнадцати девушки редко выходят замуж, – тихо напомнил отец. – Боюсь, наше положение таково, что тебе всю жизнь придётся провести одной.

– А Сабрине нет?

– Ты видишь, какая она яркая. В таких девушек влюбляются даже без приданого. Если следующим летом я заложу драгоценности вашей матери, то к зиме смогу обеспечить выход в свет для неё. Это даст Сабрине возможность удачно выйти замуж.

– То есть тогда, когда, мне уже исполнится двадцать? – прошептала я. От злости мой голос утратил привычную звонкость. – Тогда, когда обо мне начнут судачить как о старой деве, а потому никто не удивится, что старшая из сестёр проводит свой век в уединении дома?!

– Да, Омико, – подтвердил отец, и я испытала радость, что в его глазах промелькнуло сожаление. Хоть какая-то совесть у него осталась! – Я бы очень хотел устроить жизнь вас обеих, но это у меня не получится. Прости.

– Прости и всё?

– Тебе сложно поверить в это, но мне действительно жаль. Всё, что я могу сделать, так это хотя бы закрыть глаза на то, что может в эти дни произойти под крышей моего дома. Уединись с господином Грейффом, и заставь Хранителей Неба уехать.

Я ненадолго прикрыла веки, чтобы унять охватившее меня негодование, но оно было слишком сильным.

– Папа, – сказала я. – Ведь если Сабрина выйдет замуж за Хранителя Неба, я тоже смогу устроить свою жизнь. Ты станешь любимым дедушкой. Пусть не её, но моих детей. Разве это не тоже самое?

– Нет, Омико, – устало покачал он головой и с болью воскликнул. – В отличие от неё ты столь мало похожа на мою Марию!

Мне оставалось только хлопать ресницами. Вот в чём, оказывается, моя вина. В чреве матери мне не удалось перенять её черт лица и лёгкого характера.

И что тут можно сказать в оправдание? Разве что можно упрекнуть отца и только. Но как это сделать, видя, как из года в год память о маме сводит его в могилу?

– Уйдите, пожалуйста.

Альт ван Крауд (язык больше не поворачивался называть этого человека папой) покинул мою комнату, а я легла на кровать и разрыдалась. Моё горе было так глубоко, что что я потеряла счёт времени. Хорошо хоть завтрак уже прошёл, а потому никто не торопил меня и не требовал, чтобы я покинула свою спальню. Хотя бы выплакаться мне дозволили. Однако, чем больше было пролито слёз, тем большая крепла во мне уверенность, что мне необходимо покинуть отчий дом раз и навсегда. Наконец, я омыла лицо и переоделась. Вместо нарядного маминого платья надела своё простое и положила из шкатулки с драгоценностями в его карманы то, что некогда было мне подарено. Не так много, но зато это были мои личные вещи. И в моём праве продать их, раз уж я решилась.