Запрещенные друг другу

«Да нет, — усмехнулся про себя, отводя взгляд, — не запретил». Но и не выставлял напоказ, как это сейчас делал Осинский. Остался бы с ней дома и до утра продержал в постели. А потом бы лежал рядом, восстанавливал дыхание и, глядя в потолок, просто молчал. Молчал и наслаждался её близостью, запахом, теплом. Влекло его к ней, тянуло магнитом и приходилось упорно отводить взгляд, напоминая раз за разом, что данная женщина табу во всех смыслах.

Напряжение между сидевшей за столом четверкой не то, что вибрировало, а сыпало искрами. Того и гляди, вспыхнет, опалив всех ярким пламенем.

— Нууу, что вы такие кислые? — воскликнула Военбург, перекрикивая музыку. — Юля, Глеб, давайте выпьем, что ли? Раз вы уже перезнакомились между собой, тогда предлагаю тост, — подняла бокал, с надеждой всматриваясь в родные лица.

Вал посмотрел на Глеба, потом кивнул на бутылку виски, приглашая присоединиться, но Осинский достал из кармана ключи от машины и извиняющее сдвинул плечами, мол, извини, не могу.

Как знает, его дело предложить. Лично он уже вызвал своего водителя и теперь мог пить сколько душе угодно.

— Давайте выпьем не только за знакомство, но и за будущую дружбу, — продолжила Марина, выждав, пока все подымут стаканы. — А ещё, я надеюсь на ваше одобрение и симпатию. Знаю, неожиданно, даже знаю, о чем вы сейчас думаете, но поверьте, — подмигнула Дудареву, светясь неподдельным счастьем, — так получилось. Я и сама до сих пор в шоке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Послышались натянутые смешки и звон стекла.

Маринку поддержали. А как же? Раз пришли — уже стали на её сторону. Валу было чисто по барабану, поддержит их её родня или нет. В тридцать семь лет он мог похвастаться небедным положением, наличием собственного элеватора, не говоря уже о связях в мэрии. Что ему какое-то там одобрение? Это так, чисто для формальности. Потому что так принято, так должно быть. Для Маринки это важно, значит, должно быть важно и для него. Только… сколько не смотрел на Марину, сколько не вслушивался в завязавшийся разговор, а глаза то и дело прокладывали дорожку к зелёноглазой красавице.

Да! Да! Он помнил данную установку держаться от неё подальше. Не смотреть в её сторону; не прислушиваться к голосу; не пытаться уловить цветочную нотку духов…

Смотрел. Прислушивался. Улавливал.

Пил, дежурно улыбался на нужных моментах, изредка поддакивал, и то и дело смотрел на Юлю, подмечая с некой маниакальной скрупулезностью, как льнула она к Глебу, как гладила его бедро, скользя ладошкой от колена едва ли не к паху, и как смеялась, запрокинув назад голову.

Глеб не отставал. Обнимал жену за талию, прижимая к своему боку, целовал её волосы, шептал что-то на ухо, и от их телячьих нежностей Дударева начинало мутить. Не то, чтобы они вели себя непристойно или наигранно. Наоборот. Так и должно быть между любящими друг друга людьми, только что-то не верилось в их искренность.