Уинстон Черчилль [Москва : Алгоритм : Эксмо, 2002. - 606 с. ; [16] л. ил : ил.]

В ходе войны Черчилль выработал дипломатическую стратегию, в которой выделялись (по важности) три аспекта. Первый - всеми путями достичь согласия и взаимопонимания с США. “Если мы их не можем побить - присоединимся к ним” -таков был в данном случае принцип. Только в США можно было найти финансовые средства для послевоенного восстановления империи. Только США осуществляли то, что ставило американцев и англичан в исключительное положение - создавали атомное оружие и делились атомными секретами с Лондоном. Черчилль не уставал обыгрывать тему единства “англо-говорящих народов”, это была его стратегическая цель номер один.

Второй аспект черчиллевской дипломатии - негласный (а затем гласный) союз с Францией, которая занимала ключевые позиции в процессе строительства того, что Черчилль позднее назовет Соединенными Штатами Европы и что станет в 50-е годы Европейским сообществом. Премьер-министр видел желание американцев лишить Францию (как и другие метрополии) империи и противодействовал этому, останавливаясь лишь на грани разрыва с Вашингтоном.

Третий аспект английской дипломатии - поддержание дружественных отношений с очевидным победителем Германии - Россией. Черчилль заключил с ней формальный договор, он поделил по собственной инициативе зоны влияния на Балканах, он приложил очень большие усилия, чтобы “уговорить” лондонское правительство поляков признать линию Керзона в качестве советско-польской границы. Но достижение согласия с Кремлем не означало для Черчилля признание того факта, что СССР безусловно доминирует в Восточной Европе.

В последние месяцы войны Черчилль пытался привлечь внимание Рузвельта к действиям СССР в Румынии и Польше, где, как указывал английский премьер, СССР помогал на внутренней арене своим политическим союзникам. Взгляды Рузвельта в этом плане были радикально отличны от воззрений Черчилля. Он, в общем и целом, считал, что Восточная Европа является зоной особых интересов Советского Союза и не здесь указывать ему “как себя вести”.

Когда Черчилль оказывал давление на Рузвельта с целью выступить более жестко перед советским правительством, то президент предупреждал, что дальнейшее давление в этом направлении “сделает очевидными различия между английским и американским правительствами”. Рузвельт в высшей степени ценил ялтинские соглашения и отказывался ставить их под угрозу. Черчилль в конце марта 1945 года усилил нажим: если Рузвельт не выступит жестко в польском вопросе, тогда премьер-министр открыто доложит об англо-советских противоречиях в палате общин.

Не все англичане разделяли жесткость Черчилля. Скажем, посол Британии в Москве Кларк-Керр пытался объяснить премьеру: “У русских отсутствует понимание тех тонкостей, тех чувств, которые мы питаем к союзнику, ради которого вступили в войну… они неспособны оценить значимость общественного мнения… Советы, видимо, находятся в недоумении и не понимают, почему англичане проявляют такой интерес к вопросу, не затрагивающему прямые британские интересы”. Ни Рузвельт, ни Черчилль на встречах в Тегеране и Ялте не выражали своего несогласия с советской интерпретацией понятия “демократия”. Почему реализм был хорош тогда и перестал устраивать западных союзников теперь? Когда Черчилль рисовал свои проценты, он достаточно хорошо знал советскую систему. Кларк-Керр напоминал своему правительству, что “слова сотрудничество и демократия имеют различное толкование в Советском Союзе и на Западе”. Сам Черчилль склонен был думать, что Москва имела основания для беспокойства, когда американцы не уведомили ее о бернских контактах с представителями германских вооруженных сил.