Понятие любви в латинской патристике IV-V вв.

Желание (appetitus) выступает «медиатором» в субъект-субъектных отношениях, и оно ликвидирует дистанцию между двумя любящими субъектами через трансформацию одного субъекта-инициатора в любящего, а второго субъекта – в любимого. Эта идея характерна для свт. Григория Нисского и других каппадокийцев, говорящих о любви между любящим и любимым, как двух независимых личностях, добровольно выбравших любовь по отношению друг к другу. Любящий по Августину никогда не изолируется от того, кого он любит. Он всецело принадлежит ему. «Любовь исключает образ жизни, который связывает или стремится связать друг с другом две вещи, называемые любящим и любимым? И это часто бывает в случае внешней и плотской любви (cupiditas)»[263].

Таким образом, пребывающие в любви как каритас (caritas) или любви как купидитас (cupiditas) человеческие личности сделали выбор о месте своего бытия: хочет ли личность принадлежать земному миру или миру небесному. Поскольку человек не самодостаточен, он всегда стремится к чему-то «вне-его-положенному». Вопрос, который состоит в том, кто он есть, может быть решен выбором объекта его устремления и не может быть решен, как полагали стоики, подавлением источника этого желания. «Каждый является тем, какова есть его любовь»[264]. Это положение Августина можно перефразировать в таких словах: скажи мне, какова твоя любовь, и я скажу тебе, кто ты. Строго выражаясь, тот, кто не любит и не желает вовсе, есть никто и ничто.

Поиск приземленности, иначе говоря, секулярности в любви изменяет природу человека. Он носит онтологический характер, так как поиск трансформирует его в приземленное существо. В состоянии любви как купидитас (cupiditas) человек бросается в стихию своей смертности, что делает его тленным. В любви как каритас (caritas), которая по существу является, как полагали святые отцы, религиозной и вечной, человек трансформирует себя в вечное, нетленное существо. Вечность любви как каритас (caritas) предполагает вечность человека, так как невозможно вечно любить, не имея вечного бытия. Отчужденная от вечного бытия, пребывающая в стихии смертности, человеческая сущность не может быть определена, потому что она всегда желает принадлежать к чему-то «вне-положенному» и постоянно претерпевающему изменения. Таким образом, человек рассматривается Августином в его изоляции, как отделенный от вещей и от личностей. Однако, человек, имеющий корень вечности в самом себе, эту изоляцию не может перенести, вытерпеть. Он преодолевает преграду изоляционизма посредством любви: либо любви как купидитас (cupiditas), которая погружает его в суету этой временной реальности, либо каритативной любви, которая позволяет ему жить на земле так, как будто он уже находится в вечности. Только любовь может конституировать мир как дом человеческой личности. «Мы пошли, – пишет Августин, – в землю обетованную, называемую вечное царство, мы в пустыне и живем в палатках»[265]. Доказательная база подобного «похода по пустыне бытия» может лежать в глубокой неудовлетворенности, которую приносит мир любящим его. Любовь, которая направлена на мирской объект, будь это человек или вещь, постоянно пребывает в мучительном, бесконечном и бесплодном поиске счастья. Желание, прикрепляющее человека к какому-либо объекту, может успокоиться лишь присутствием вожделенного объекта, которое постоянно предощущается, предвкушается. Пребывание с любимым человеком успокаивает любовь. Движение любви как желания приходит к концу с обладанием любимым и обретением (tenere) вожделенного объекта. Только в обладании изоляция действительно кончается, и с этим концом приходит состояние счастья, существующего в своей основе в уме человека, но не в его существовании. «Никто не счастлив, кто не радовался тому, кого он любит. Даже те, кто любят вещи, не должны их любить и думать, что они счастливы, потому что любят, так как они радуются»[266].