Последний подарок Потемкина [litres]

– А ежели заартачится нойда? Ежели не пойдет?

– Пусть скажут: Потёмкин грозится сосны попалить. Она поймет…

Встретив вопросительный и слегка испуганный Сенькин взгляд, пояснил ему: – Нойда – это ведьма моя, но ты не боись, она не злая…

– Ваша Светлость! – нудил Макарий, – ну, дык, что с человеком-то кожаным делать?

– Кожаный, говоришь, человек… интересно… Человек божий – обшит кожей. Ну, что ж, пойдем разбираться. И, бормоча себе под нос, – Вечер-то, похоже, обещает быть не скучным! Черт-те што… Люди кожаные, колдуны малолетние, – двинулся было к двери, но на полпути вернулся. Взял крепко Сеньку за пенный от лодыгинского мыла подбородок. Посмотрел прямо в глаза. Сказал задумчиво: – Ну-с, будем и с тобой разбираться, маленький колдун Симеонище! Видя, как тот болезненно поморщился, ибо недавнее объятье потёмкинской десницы не прошло для его шеи бесследно, добавил виновато, – а за удушение извини великодушно. Был не прав! И, небрежно отколов от лацкана внушительных размеров золотую брошь, протянул ее Сеньке. – На вот тебе цацку в подарок за пережитые страдания.

Это была работа знаменитого Луи-Давида Дюваля, придворного ювелира императрицы. Сделанная из красноватого червонного золота, композиция являла собой весьма странную и неприятную сцену: огромный крокодил вцепился зубастой пастью в утлую лодчонку, посредине которой, широко расставив ноги и в ужасе воздев руки, разверзнув рот и выпучив глаза, стоял негритенок в набедренной повязке. Лицо и тело его были отделаны черной эмалью. Глаза негритенка, вернее, белки закатившихся от страха под веки глаз, были две розовые, с синеватой радужной оболочкой, безупречной формы жемчужинки, покрытые алмазной крошкой. Крокодильи же глаза, горящие голодным зеленым огнем, были изготовлены из небольших, но изысканного оттенка, каплевидных колумбийских изумрудов. Страшная пара, соединяясь в районе лодочного носа и плавно переходя друг в друга, производила довольно зловещее впечатление.

– Аллегория сия олицетворяет борьбу невинности и зла, – изрек Светлейший глубокомысленно, – так, во всяком случае, нарек ее сам создатель сего шедевра, несравненный Дюваль. Но мне лично видится тут другое. Я бы сказал:

– Вечное зло, пожирающее слабых мира сего!

– Видишь, рожа-то какая злющая у твари хищной, а зубы, ну впрямь как у Зубова. Ох, боюсь, не сдюжит мальчонка, пожрет его зло… а ты как думаешь?

– А кто такой этот Зубов? – простодушно спросил Сенька, – что вас так тревожит… Про которого вы говорите всё время… Кто он?

– Никто, – надменно ответил Светлейший, – так, прыщ на заднице, небольшой, но сидеть больно.

И вдруг внезапно просиял улыбкой. Счастливая догадка озарила его.

– Так ты, выходит, ничего про него и не знаешь, про Зубова? Ну, то есть вы, потомки. Получается, история не сохранила имени ничтожества?

И, получив утвердительный ответ, истово перекрестился: