Стенание [litres][Lamentation]

– Это было девятого июня. Чуть больше месяца назад. И я посоветовал ее величеству ни в коем случае никому не показывать эту книгу. Там ничего не говорилось о мессе, только осуждались тупые римские обряды и отстаивался взгляд, что молитва и Библия – единственный путь к спасению, однако подобного рода заявления наши враги могут трактовать как лютеранские.

– И где теперь эта рукопись? – спросил я.

– В этом-то все и дело, – мрачным тоном проговорил лорд Парр. – Ее украли.

Королева посмотрела мне в глаза:

– И если она попадет в руки королю, это может меня погубить. И не только меня.

– Но если вы не отрицали того, что святая месса…

– С точки зрения короля, она все равно слишком радикальна, – возразила Екатерина. – Ну а уж то, что я писала все тайно от супруга… – Ее голос сорвался.

Кранмер спокойно продолжил:

– Да, его величество сочтет сие проявлением неверности. И это страшнее всего.

– Вот именно, – печально подтвердила королева. – Генрих почувствует себя… уязвленным.

У меня голова пошла кругом, и, чтобы сосредоточиться, я сцепил руки на животе, понимая, что все ждут моей реакции.

– Сколько существует экземпляров этой книги?

– Только один, написанный моей рукой, – ответила ее величество. – Я занималась сочинительством у себя в спальне, тайно, за запертой дверью, когда рядом никого не было.

– Каков ее объем?

– Пятьдесят страниц убористого почерка. Я запирала рукопись в крепкий сундук у себя в спальне. Ключ был только у меня, и я постоянно носила его на шее. Даже когда ложилась спать, не снимала.

Екатерина приложила руку к корсажу и вытащила маленький ключик. Как и жемчужина, он висел на тонкой цепочке.

– Я советовал ее величеству уничтожить книгу, – прямо сказал Кранмер. – Само ее существование представляло угрозу.

– Значит, дело было девятого июня? – уточнил я.

– Да, – ответила королева. – Я, конечно, не могла принимать архиепископа у себя в спальне, а потому вынесла рукопись в эту комнату. Это был единственный раз, когда она покинула мою спальню. Я попросила всех слуг и фрейлин выйти, чтобы наша беседа прошла с глазу на глаз.

– А вы говорили кому-нибудь об этой встрече?

– Нет, не говорила.

Все смотрели на меня. Раз уж я начал задавать вопросы, как дознаватель, то теперь уже деваться было некуда, следовало идти до конца. И я с ужасом подумал, что если вдруг что-то пойдет не так, то меня могут сжечь вместе со всеми этими людьми.