Шургельцы

В ГОРОДЕ

На мысу, где в Свиягу впадает река Карла, стоит город Буинск. Раньше самым большим домом в городе было краснокаменное здание уездной управы и около него еще двухэтажное здание — контора по сбору податей и недоимок с крестьян. Окружали их деревянные надворные постройки. С тех пор прошло времени порядочно, но и сейчас эти краснокаменные дома издалека видны.

«Не гниют и не стареют те дома», — говорят про них шургельцы.

Пониже тех домов две церкви были — одна красная, другая белая. Старики рассказывают, что нищих здесь толпилось больше, чем богомольцев. Не поместившись на паперти, стояли на улице. С восходом солнца начинали они просить подаяние, и до самой темноты не умолкали их жалобные, тягучие голоса.

В западной части города стояли высокие мечети с полумесяцем на шпиле.

В центре кривыми рядами тянулись лавки. Торговали здесь мануфактурой, чаем, сахаром, чем придется.

Шумно проходили базары по четвергам. Чуваши называли их кесьнернибазарами. Выпятив толстые животы, еле передвигали ногами буинские купцы. А чуваши из Тыхырьял, чтобы добыть денег для уплаты податей, продавали за полцены всю свою рожь.

Нередко можно было такой разговор услышать:

— Чтоб уплатить подати, теленка продал… Пока еще деньги не отнес, хлеба бы напечь, детишек бы накормить разок, — говорил чуваш.

— И-их, Васлей-дустым, муки одолжи детям, чумару пусть сварит жена, — умоляюще просил татарин.

Чувашии собирал со дна своего мешка муку, делил на две части.

— Рэхмэт, — благодарил татарин, обеими руками сжав руку чувашина.

С тех пор много воды в Свияге утекло. И города Буинска теперь и не узнаешь. На месте базара, где грязь была по колено, теперь парк — березы и клены, липы и тополя зеленеют. Войдешь туда, обратно уходить не захочешь. В северо-западной части, где только лебеда и осот росли, — станция железной дороги. Паровозы гудят, посвистывают, сигналят автомашины.

И какого народу здесь только нет! Вот двое парней идут, разговаривают по-чувашски. Про них не скажешь, что крестьянские дети. Это — молодые горняки, побывали в дальних краях, в тех, которых ни отцы их, ни деды не видели. Чуть впереди две женщины, одна чувашка, в платье с двумя оборками, обшитыми голубым кружевом. У другой из-под платка, повязанного углом, толстая коса змеится, к концу косы подвешены три серебряные монеты, это татарка. А разговаривают как родные, как сестры.

…Приехавших из колхоза «Знамя коммунизма» пригласили в кабинет Ильина. Шишкина и Салмин, усевшись за стол, переговаривались тихонько. Шихранов сел в одно из кресел, расставленных возле стены, достал толстую папку с надписью «Сведения», взял в руки карандаш.

Шихранов несколько лет назад работал в промартели в Урюме. В то время его в райком партии и в райисполком вызывали гораздо реже, и работа была простая. И в райкоме тогда работали другие люди, спокойные, солидные. «А этот почему-то на мои слова совсем не надеется», — тревожно думал Шихранов, взглядывая на Ильина.