Не говори маме

— Он говорил о тебе, пойдем.

И мы идем с ней и с человеком Митей, который уже открыл умные серые глазенки и помалкивал, глядя то на меня, то на висящую погремушку. Привет, когда-нибудь мы свалим отсюда, только не вздумай намекать на это сейчас, вдруг она понимает больше, чем нам кажется.

***

Коляску она оставляет в темном закутке под лестницей — не-а, не стырят, пусть только попробуют — и с ребенком на руках подходит к неказистой деревянной двери с номером 3. Я пытаюсь помочь, но Стефа отталкивает мою руку и справляется с замком сама. Внутри темно и затхло. Сырость, как в погребе, и погребной же запах. Я скидываю ботинки с мыслью, что они, возможно, чище пола.

— Туда иди. — Стефа указывает подбородком на пустой дверной проем, и, пока я на цыпочках, стараясь не запачкать носков, крадусь в кухню, уносит человека Митю в единственную комнату. Судя по его возмущенному писку, он предпочел бы продолжить прогулку.

Я сажусь на краешек стула и рассматриваю пластиковую клетку: она стоит прямо на полу возле батареи. Под толстым слоем опилок копошится кто-то живой. Пахнет хомячьей мочой и сушеными яблоками — сморщенные дольки разбросаны по противню, водруженному на табурет и нависающему над клеткой с издевательской недоступностью. Я принюхиваюсь, на мгновение учуяв запах газа, но нет — пахнет сушеными яблоками.

Стефа возвращается довольно быстро. Бухает на плиту сковородку, тычет спичкой в конфорку. Огонь загорается с жутким хлопком, но Стефу это не пугает: она невозмутимо достает из шкафчика банку тушенки, несколько секунд глядит на нее, покачивая в ладони. В следующее мгновение хватает вилку и пытается вскрыть ею банку. Ничего не получается, и вот она уже отбрасывает вилку и берется за нож. Снова ничего. В ход идут ее собственные зубы. При этом она настолько потешно кривляется, что я рассмеялась бы, не напоминай она до ужаса в этот момент своего брата. Если бы я не видела их вдвоем в тот вечер, когда меня ограбили, то решила бы, что никакой Стефы нет.

— Это ты сейчас. — Она показывает банку. Я ничего не понимаю. — Но Джон не отстанет, пока не… — И достает из ящика консервный нож.

Я вздрагиваю, когда из дыры брызжет сок.

— Дошло? — спрашивает она резко.

— Джон безобидный. Он ничего мне не сделает.

— Еще скажи, что вы… — Тушенка с шипением шлепается на раскаленную сковороду. — Просто друзья-а.

— Так и есть.

— Вика и Стаська ему надоели. Они его сучечки. — Тут она вдруг высовывает язык и дышит с открытым ртом, изображая собаку. Не понимаю, это страшно талантливо или просто страшно. — Делают все, что он скажет, даже друг с другом, а потом сидят за разными партами, потому что каждая хочет его себе.