А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

Через сто лет после этих тревожных предсказаний автора «Трех разговоров» можно воочию наблюдать, что их актуальность не только не уменьшилась, но увеличилась с течением времени. Всемирная «китайщина» (она же «американщина») – это пошлейший нигилизм и безразличный к истине мировоззренческий и практический позитивизм, быстро заволакивающий своей смертельной пеленой духовную жизнь людей и целых народов. На современном языке это называется глобализацией – управляемой «интеррелигией», спекулятивной экономикой, постмодернистским искусством, виртуальным сексом. Если Третий Рим – православная Россия – действительно падет во прах, то история христианства на земле закончится.

Итак, вся система соловьевских категорий и образов – это символы (философские и поэтические) таинственного присутствия Божьего в самых разных уголках мироздания, в любых «частицах бытия». «Дух дышет, где хочет» (Ин. 3, 8), и никто не имеет права окончательно закрывать ему доступ туда или сюда. Конечно, по-своему прав был Н. А. Бердяев, говоря, что символисты верили больше в Софию, чем в Христа[1146]. Но тогда надо вычеркнуть из Библии слова Премудрости Божией, которая говорит о себе: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий своих, искони… Тогда я была при Нем художницею, и была радостию всякий день, веселясь пред лицем Его во все время» (Притчи 8, 22–30). Тогда надо разрушить софийские соборы Новгорода и Киева. Тогда надо отвергнуть Данте, и Гёте, и позднего Шеллинга, и еще многих других мыслителей и художников, воспринимавших энергии Божии через их воплощение в тварной – в том числе и женственной – ипостаси. Тогда и пушкинский «гений чистой красоты» может показаться чем-то языческим…

Бесспорно, что София в качестве «четвертого лица» христианской Троицы – это ересь[1147]. Но София как отблеск небесного сиянья в земной юдоли – это реальность, доступная философскому и художественному умозрению. То же самое относится и к когнициям «нового религиозного сознания» – тому же Бердяеву с его «смыслом творчества», Л. П. Карсавину с его «симфонической личностью», С. Л. Франку с его «непостижимым». Все они были философскими символистами, разделяя в этом плане господствующие интеллектуально-художественные установки русского Серебряного века. К тому же типу нашей духовной культуры принадлежали – со стороны искусства – крупнейшие поэты XX века Александр Блок и Николай Гумилев[1148]. Религиозно-философский символизм («софианство»), как и его художественные аналоги, могут быть в определенном плане сопоставлены с германским абсолютным идеализмом и поэтическим романтизмом: то же снятие антиномии между Богом и миром, та же сакрализация грешного человека, тот же лирический восторг. Однако коренное различие между ними заключается в том, что германский гений осуществлял свой модернистский проект на принципе человекобожества, помещая в центр вселенной трансцендентальное Ego, тогда как русский философский модерн, пройдя в развитии похожие стадии, все же оставался в глубине своей онтологически-религиозным, как и вся наша национальная культура. Можно сказать, что русский философский модернизм в некотором роде не.удался, он все равно остался скорее с Богом, чем с его противником.