А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

Однако тут возникает вопрос о способе познания внутренней реальности человека. Если мы исходим из идеи человека как создания Бога, несущего в себе его образ (а у святых – и подобие), то как мы можем прикоснуться мыслью к этой – в полном смысле слова запредельной – подоснове нашего «я». Тайна личности – уникальной и не сводимой ни на что другое (имманентного космоса) – поддается рациональному осмыслению не более, чем тайна «большой» вселенной. Более того, при сугубо рациональном (формально-логическом) подходе душа другого человека – и даже духовная глубина моего собственного «я» – становится для меня абсолютно непознаваемой. Другой делается для меня «чужим», а я сам для себя – «другим». В рамках характерного для западного теоретизирования феноменально-позитивистского анализа внутренняя реальность (глубинное онтологическое «я») личности оказывается столь же субъективной конструкцией, как и ее внешняя реальность («не-я»). И чужой мне другого и моя собственная Я-концепция оказываются в таком случае в границах моего трансцендентального Ego. Повторяется драма Сократа: познавая только себя, ты самого себя и убиваешь…

Чтобы выйти из этого заколдованного круга «абсолютного» самосознания, надо преодолеть его пределы. На языке философии это называется метафизическим актом, на языке этики – подвигом. Как писал тот же Страхов, «истина доступна человеку во всем ее величии, во всем сиянии»[1140]. Это возможно только благодаря тому, что верующий разум энергийно двигает (пoдвигает) себя в сторону метафизического света, т. е. утверждает истинное бытие за формальными границами себя самого как вне, так и внутри человека. При этом акт утверждения трансцендентного корня личности, т. е. усилие и умение разглядеть Бога «там, внутри», носит отнюдь не рациональный, а именно религиозный, мистически-волевой характер. Или, если сказать иначе, единственным основанием (ratio) подобного сверхлогического действия является личное чудо – пережитая во мне самом симфония божественного Логоса и сотворенного им мира. И. А. Ильин уже в XX веке удачно назвал такое переживание «аксиомой религиозного опыта».