Открытая дверь и другие истории о зримом и незримом

Все эти мысли проносились у меня в голове, пока я сидела и смотрела на противоположную сторону улицы. Я чувствовала, что в комнате напротив происходит так много всего! Он был так поглощен своим писанием, что не поднимал глаз, не останавливался ни на одном слове, не поворачивался на стуле, не вставал и не ходил по комнате, как мой отец. Папа — великий писатель, говорят все, но он уже подошел бы к окну и выглянул наружу, побарабанил бы пальцами по стеклу, понаблюдал бы за мухой, помог ей справиться с трудностями, поиграл бы с бахромой занавески и сделал бы еще дюжину милых, приятных, глупых вещей, пока не сложилась бы следующая фраза. «Дорогая моя, я жду прихода того самого единственного слова», — говорил он моей матери, когда та вопросительно смотрела на него, почему он бездельничает, а потом смеялся и возвращался к своему письменному столу. Тот, кто был напротив, вообще никогда не прерывался. Это было похоже на волшебство. Я не могла оторвать от него глаз, и от этого едва заметного движения, которое он сделал, повернув голову. Я дрожала от нетерпения увидеть, как он переворачивает страницу, или, может быть, бросает готовый лист на пол, когда кто-то заглядывает в окно, — как я однажды видела сэра Вальтера, — лист за листом. Я бы закричала, если бы этот неизвестный сделал это. Кто бы там ни был, я ничего не могла с собой поделать, и постепенно впала в такое напряженное ожидание, что голова моя стала горячей, а руки холодными. А потом, когда он чуть шевельнул локтем, как будто собирался это сделать, тетя Мэри позвала меня проводить леди Карнби до двери. Кажется, я не слышала ее, пока она не окликнула меня три раза, и тогда я вскочила, вся раскрасневшаяся, разгоряченная и чуть не плачущая. Когда я вышла из ниши, чтобы подать старушке руку (мистер Питмилли уже давно ушел), она подняла ладонь и погладила меня по щеке. «Что случилось с девочкой? — сказала она. — У нее жар. Ты не должна позволять ей сидеть у окна, Мэри Белкаррес. Мы с тобой знаем, что из этого выйдет». Прикосновение ее старых пальцев было странным, холодным, будто что-то неживое, и я почувствовала, как этот ужасный бриллиант ужалил меня в щеку.