В канун бабьего лета
- Автор: Пузанов Иван Ефимович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Современник
- ISBN: 1974
- Жанр: Военная проза
Электронная книга - «В канун бабьего лета». Краткое содержание книги:
— Хорошая баба не на штаны глядит.
— Много в жизни повидал, а?
— Много походил, всякого повидал.
— И в каких же краях лучше?
— В такую пору везде худо. Может, и станет когда хорошо. Повсюду. И всем.
— Хм… Ждешь, стало быть?
— Человек — он такой, живет и все хорошего ждет. А ждать-то уж и надоело.
— Понятно, что ты за гусь. С виду тихонький, а власть переменится, будешь на нас верхом ездить.
— Всю жизнь пешком хожу, мил человек. И вам советую. Для здоровья хорошо.
Прасол потоптался, покашлял, поглядывая исподлобья, и ушел. Игнату было радостно оттого, что дядя Аким вот так отпел заносчивому и гордому прасолу.
— Жалко мне таких, как прасол, — сказал мастеровой. — Глядел я за ним на базаре. Ловок в делах базарных. Богатый человек, вроде бы видный, — нарядный и при силе, а за плечами ничего и нет. А ну как переменится жизнь? Да надо будет на кусок зарабатывать?
Игнат молчал.
— Люблю свое дело, — хвалился дядя Аким. — Рыбак, к примеру, наловил сазанчиков, продал, их и съели. Шахтер нарубал угля — сожгли уголь, в трубу пустили. А я сколочу хоть сараюшку, хоть чужому человеку — отойду, погляжу, хе-хе… я сделал. Одному хозяину на Украине под Харьковом флигелек для сына поставил. На новоселье был, вхидчины у них называются. Угостили изрядно, харчишек на дорогу дали. А стал уходить, поглядел на флигелек, на крышу зеленую, на окошки веселые — и заплакал. Э-эх…
— А чего на одном месте не живешь? — спросил Игнат.
— Случилось так — крова лишился. Недоимку не уплатил. А тут сына в армию загребли. Потом жонка померла. Жутко мне в деревеньке одному стало. И — пошел. Хожу, и все кажется мне, что где-то за бугром лучшая жизнь есть, справедливая. Эх, неровно люди живут. От этого и смута идет, недовольство.
— Да, не повезло вам.
Узнав о неудачной женитьбе Игната, мастеровой рассуждал:
— Человек должон быть, по моему разумению, хозяином своей судьбы. Это ты сплоховал, что характер свой не оказал. Зачем тогда и на свет приходить? Надо такую жизнь сделать, чтоб в услажденье жить и умирать не хотелось. Да, полмира скачет, а полмира плачет.
Мастеровой не насмехался над хозяином, не хулил и не проклинал. Он как бы с собою разговаривал, не стараясь навязать Игнату сужденья своего, и вот этим, прилежностью к своему делу и болью за других людей, нравился мастеровой молодому хозяину. Игнат в обед подсовывал дяде Акиму жирные куски, норовил отдохнуть с ним рядком в холодке под грушею.
— Пойдем, — первым говорил мастеровой. — Бросай семечки грызть. Дело ждать не любит.
Не раз перед заходом солнца приходили дружки Игната, галдели:
— Игнаха, хватит тебе в стружках ковыряться, пойдем к шинкарке. У ней нынче свежий первачок. Крученый.
— Некогда мне.
Парни уходили, дядя Аким выспрашивал:
— Кто они?
— Этот, длинный, сын купца, а белобрысый — сын лавошника.
— А-а… Вот Серега, сосед твой, не заходит к тебе.
— Не дружим мы.
— Не одного поля ягоды? А небось, когда без штанов бегал, дружил с ним, а? Серега — парень смышленый. Бедно живут, детей у них много. Видал я, нажарили они семечек, делют меж собою ложкою. Праздник у них. Роятся над столом, как мошкара.
Бывало, ребятишками не расставались соседи — Игнат с Сергеем. Вместе ели, вместе бегали на Ольховую в жару и ледоход, ходили за красноталом. Потом — раздружили. Работал отец Сергея все лето у Назарьевых — косил сено, убирал хлеб, скирдовал солому. При расчете Назарьев недоплатил соседу. Поругались они крепко. Сергей с того дня в назарьевском курене не показывался.
Вечерами дядя Аким выходил на проулок покурить на завалинке, перекинуться словцом с соседями. А потом тихо брел к стожку сена, укладывался спать на лохматой шубе.
На рассвете покрова дня Гаврила затупотел по ступеням крыльца, загомонил на базу, о чем-то прося невестку. И когда поднялись сын и плотник, объявил:
— Праздник нынче. Гулять надо, а не работать. Садитесь к столу. Мы все в делах, в делах, а погутарить об жизни некогда.
Умылись, уселись возле кухни-летницы под навесом за длинным низким столом. Хозяйка-мать, как было издавна заведено, поначалу поставила хлеб на подносе и соль в солонке. Гаврила принес из погреба четверть мутного самогона. У жаркой печи молчаливо хлопотала Пелагея.
— Затишек у вас… — заметил Аким, усаживаясь поудобнее.
— Да, шум не долетает, на краю живем, — согласился Гаврила.
— Я не про то…
Загремели тарелками. Аким не договорил. На столе стоял кувшин с квасом, жирный холодец, самодельная колбаса, мясной соус, вяленая рыба, огурцы, помидоры. Гаврила окинул взглядом тарелки, заметил в глазах мастерового довольство и нетерпенье, предложил: