Теория Блума

Идентичность как игра, святыня и трагедия

Человек, который прошёл сквозь зоны разрушения и не остановился, превращается в очаг ясного и необратимого разрыва, к которому примешивается упоительная боль. И если сразу же допустить загнивание сообщество не готово, то смягчить этот разрыв оно не может, а может стать лишь тем пространством, где он намеренно обобществляется. Ведь в то время, пока самосознание раскрывает перед человеком его собственный безграничный потенциал, он живёт с такими разрушительными внутренними требованиями, что только смерть способна выявить их истинную значимость. Дойти до предела возможностей — вот принцип живой жизни, которая превосходит любые формы именно потому, что форма для неё – «высший судья жизни […], форма становится категорическим императивом величия и само-осуществления» (Лукач, «Душа и формы»)61, и она эту форму воплощает. Так и только так человек связан с вечностью. А значит, сообщество и есть не что иное, как совместное переживание этой непреодолимой тяги к величию: «Переживание возможного до конца требует обмена с другими, принятия как факта их внешнего бытия и независимости ни от кого из них» (Батай, «О Ницше»)62. Как людям нужно сообщество, чтобы в танце с убивающим их временем держаться наравне со смертью, так и сообществу нужна смерть – единственный растворитель, который справляется с любой материей и тем самым допускает возможность существования чего-то вроде любви или дружбы. Следовательно, сообщество – это по определению территория суверенности, где люди бросают вызов собственной конечности в игре со славой. Гарантия того, что в последнем действии прольётся кровь и что полный проигрыш неизбежен, какой бы удачной ни была вся предыдущая партия, нужна вовсе не для отпугивания игроков. Наоборот, на них она действует гипнотически. Наша жизнь – всего лишь вневременная задача, которую нужно выполнить в определённое время, и ценность её зависит исключительно от наших отношений с традицией в том смысле, какой вкладывал в это слово Беньямин, а именно – в значении «дисконтинуума прошлого», противопоставляемого «континууму событий» во всемирной истории. Но трагедия наша не была бы столь грандиозной, если бы мы не так остро ощущали её тщетность. Блум, уничтожающий в себе Блума и возвращающий себе в рамках сообщества собственную внешность и Публичность, возвращает их себе в первоначальном виде, а значит, расстояние, однажды отделившее его от них, не исчезло: оно навечно останется в его сознании. Он воспринимает свою сущность как нечто, находящееся вне его самого, задействованное в сообществе и фактически нарушающее его целостность. Он знает, что открыт перед внешним миром, что вне этого открытого существования он ничто, и в то же время он знает, что от этого открытого существования он обособлен. Чем бы он ни был, он всегда оставляет за собой выбор этим не быть. Тот факт, что в подлинном сообществе сама эта открытость выставлена напоказ, ничуть не умаляет всепоглощающей серьёзности его долга существования (разумеется, когда Ницше воспевает человека-актёра, целиком выстраивающего свою жизнь из недолговечных ролей, то воспевает он лишь собственную слабость и неистовую волю к беспомощности. Ведь речь здесь идёт о том, чтобы быть, быть как можно больше и для этого быть в совершенстве. Наша сила определяет лишь степень нашего растворения в самом существенном). Когда люди вместе восстанавливают общий и некогда отнятый у них мир, разрыв между ними не исчезает. Какую бы искренность мы ни пытались изобразить, наладить связь с собственным «я» нам удастся лишь через смерть, поскольку только тогда мы совпадём сами с собой. К тому же коль скоро в наших действиях не выражается самая сокровенная наша тяга к огню, нам следует положиться на Слово, приняв язык не как «совершенную стихию, в которой внутреннее так же внешне, как внешнее внутренне» (Гегель)63, а как правило существования. «Заговорив, мы должны держаться как можно ближе к сказанному, иначе всё действительно пойдёт кувырком: слова – с одной стороны, мы – с другой, и горечь разрыва» (Брис Парен, «О диалектике»).