Лунный камень [дореволюционный перевод из «Русского вестника», современная орфография]

Уговорившись со мной на этот счет, наш молодой джентльмен отправился к мисс Рэйчел.

Целое утро и некоторую часть дня провозились они за разрисовкой двери, при участии Пенелопы, которая, стоя тут же по их приказанию, терла и мешала краски, между тем как миледи, по мере приближения полдника, то входила к ним, то уходила вон, зажимая нос платком (от нестерпимого запаха, распространяемого составом мистера Франклина) и тщетно пытаясь оторвать артистов от их работы. Наконец, в три часа она сняла свои передники, отпустила Пенелопу (которой больше всех досталось от состава) и смыла с себя всю эту пачкотню. Цель была достигнута, дверь готова, а молодые люди гордились своим произведением. И в самом деле, прелестное зрелище представляли эта грифы, купидоны и прочие изображенные на двери существа; но их было так много, она была так перепутаны цветами и девизами, имели такие ненатуральные позы, что даже час спустя после созерцание всех этих прелестей, не было никакой возможности выбросать их из головы. Если я прибавлю сверх того, что по окончании этой утренней возни Пенелопу стошнило в задней кухне, то вы не подумайте, пожалуйста, что я хочу компрометировать состав. Ей-ей, насколько! Во-первых, высохши, он перестал распространять зловоние, а во-вторых, уж если искусство немыслимо без подобных жертв, то воздадим ему должное, хотя бы от этого пострадала и моя родная дочь.

Закусив на скорую руку, мистер Франклин уехал в Фризингалл, чтобы привести оттуда своих кузин, как объявил он миледи, в сущности же для того чтобы вынуть из банка Лунный камень.

В виду предстоявшего торжественного обеда, на котором, в качестве главного буфетчика, я должен был наблюдать за сервировкой стола, мне еще о многом предстояло подумать и позаботиться до возвращения мистера Франклина. Сначала я приготовил вино; потом, сделав смотр своей мужской и женской команде, которая должна была служить за обедом, я удалился к себе, чтобы собраться с мыслями и запастись бодростью духа для приема гостей. Для этого мне стоило только затянуться разок-другой, — сами знаете: чем? — да заглянуть в известную книгу, о которой я уже имел случай упоминать выше, и я почувствовал полное душевное и телесное спокойствие. Раздавшийся на дворе топот лошадиных копыт внезапно пробудил меня, не то чтоб от сна, но скорее от раздумья, и я выбежал встречать кавалькаду, состоявшую из мистера Франклина, его двоюродного брата мистера Годфрея, и двух сестер последнего, сопровождаемых одном из грумов старого мистера Абльвайта. Я был чрезвычайно поражен, увидав, что мистер Годфрей, подобно мистеру Франклину, не в своей тарелке. Правда, он, по обыкновению, дружески пожал мне руку и даже выразил удовольствие видеть своего старого приятеля Бетереджа в добром здоровье. Однако его озабоченный вид оставался для меня загадкой, а на вопрос мой о здоровье его батюшки он отрывисто отвечал: «По-прежнему, Бетередж, по-прежнему». Зато обе мисс Абльвайт были веселы за десятерых и вполне восстановляли нарушенное равновесие. Почти одного роста с своим братом, эти дюжие, желтоволосые, краснощекие девицы поражали избытком мяса и крови, здоровья и чрезмерной веселости. Когда бедные лошади, шатаясь от усталости, подтащили их к крыльцу, барышни (без чужой помощи) сами соскочили с седел, и подпрыгнули на земле, словно пара резиновых мячиков. Каждому их слову предшествовало протяжное «о-о!», каждое движение их непременно сопровождалось шумом, и они кстати и некстати хихикали, ахали и тараторили. Я прозвал их трещотками.