Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

Те, кто стремится понять движущую силу этих двух десятилетий, будут удивлены, обнаружив, как много людей из ближайшего окружения Гитлера выжило в годы войны. Большинство из них превратились в потрепанные памятники прошлого, неказистых призраков в грязных плащах, населяющих пригороды Мюнхена. Эмиль Морис, старый друг и первый шофер Гитлера; Герман Эссер, один из немногих ораторов партии, который мог настоять на своем в присутствии своего шефа; Генрих Гоффман, его личный фотограф; Зепп Дитрих, телохранитель, а позднее – генерал СС; даже однорукий Макс Аманн, издатель «Моей борьбы» и шеф-редактор газеты Völkischer Beobachter. Оглядываясь назад, я могу сказать, что все они были незначительными фигурами, у них не было ни проницательности, ни достаточного видения мира, чтобы дать целостное представление о становлении политического гения и чудовища, в эпоху которого они жили. Но один из людей, выживших в годы восшествия Гитлера из тени к власти, был совсем другого калибра – доктор Эрнст Ф. Седжвик («Путци») Ханфштангль.

Ханфштангль был представителем вымирающего вида людей – Личностью. Он одним своим внешним видом выделялся из любой толпы. Он походил на башню, ростом сто девяносто сантиметров, с огромной головой и пышной шевелюрой, едва посеребренной сединой, даже когда ему пошел седьмой десяток. Блестящие глаза над прямым носом и резко выступающая челюсть словно отражали его нескончаемый запас смешных комментариев и скабрезных каламбуров, которые были неотъемлемой частью его выступлений. Его огромные руки терзали клавиатуру пианино в лучших традициях романтизма Листа, и лишь немногие могли ставить под сомнение его суждения в вопросах живописи. Его родителями были немец и американка, из такого сочетания генов и воспитания каким-то образом вырос чистокровный кельт. Когда он вспоминал о жизненных невзгодах, пришедшихся на десять лет, проведенных в изгнании, его живое лицо иногда принимало мстительное выражение друида.