Церковь и политический идеал

Да, известны сотни примеров агрессивного сопротивления этносов, ни при каких обстоятельствах не желавших ассимилироваться с титульной нацией и отказываться от своих обычаев. А потому уже выпадающих из политической сферы данного государства и своими поступками подписывающихся под актом нелояльности к действующей власти. Но в таких ситуациях империя обычно отставляла в сторону культуру и проявляла силу, понимая, что легкомысленное игнорирование опасности неизбежно приведет к подрыву имперской идеи и разрушению имперского быта.

Сказанное позволяет понять, почему после крушения Западной империи европейцы почувствовали неожиданную пустоту, которую срочно нужно было заполнить, и ощутили шаткость своих прав, которые ранее обеспечивало, хотя и не идеально, имперское правительство. Нечто подобное происходило и в 1453 г. после падения Константинополя, которое современники воспринимали как вселенское бедствие, конец света.

Эпоха постнаполеоновских войн представляла собой настоящий парад национализма. Национальное сознание проснулось повсеместно, чтобы, ощутив свою индивидуальность, с редкостным рвением начать делить территории поверженного колосса. Немецкие философы с присущим им методизмом и научностью торопились обосновать абсолютное право на существование национальных политических союзов, а Пруссия постепенно стягивала вокруг себя карликовые государства соседей, дабы в скором времени явить миру другую империю – на этот раз Германскую. Австрия Габсбургов разрывалась изнутри, вынужденно уступая часть суверенитета «политическим провинциалам», к которым относила венгров, сербов, хорватов и иных инородцев. Но и это не спасло ее от быстрого политического дряхления, ведшего к неминуемой и скорой гибели. В общем, неожиданно Европа оказалась на краю «вечной войны», которая пришла вместо обещанного И. Кантом (1724—1804) «вечного мира».

Сходные явления возникали по всему миру и привели к резкому кризису на других континентах. Волна революций прокатилась по французским, английским, испанским и португальским колониям, рождая новые государства со своей национальной элитой. Как выяснится позднее, это было лишь началом перманентного процесса.

Так протекали внешние процессы. А изнутри национальное государство, ставшее теперь на первое место в общественной системе ценностей, резко усилило давление на личность. Ему пришлось спешно противопоставить убеждение французских мыслителей в том, что «рядом с государством существуют другие сферы общения, что люди, будучи гражданами одного государства, могут быть членами разных других обществ, могут вступать даже в такие общества, членами которых состоят граждане других государств»[846].