Снежник

Но спустя неделю долгожданного покоя обо мне вспоминают. В мою комнату-клетку входит сам норт. Уверенный, собранный, будто он и не лежал недавно, умирая в бреду. Кожа его идеально и гладко выбрита, и пахнет он по-человечески сильно и приторно-ярко.

Цепко, пристально он оглядывает меня, подмечая безобразные пятна на коже и полосы от заживающих ссадин. Его глаза в тот же миг темнеют. И я чувствую от него странную помесь – мягкое и сладкое удовлетворение вперемешку с сильным и бурным гневом.

Он не говорит мне сперва ничего, сжимая сухие губы в тонкую линию. Садится неспешно в большое светлое кресло. Ведь, хоть и силится всем показать свою мощь, я по-прежнему от него ощущаю слабый душок болезни. Потом иронизирует:

– Вижу, тебе без меня не слишком сладко было, – ухмыляясь, он мне сообщает.

И Таррум неправ: устройте мне бойню того пуще, хлеще, но избавьте меня от назойливых людей-насекомых, всюду исступно преследующих меня. Не могу больше находиться среди них, их навязчивого яркого запаха.

– Хотел тебе сказать «спасибо» за то, что предупредила о яде заранее меня, – Ларре нагло продолжает, – Но об этом, похоже, уже позаботились и без меня. Пришел задать тебе лишь один вопрос. Кто подсыпал отраву в вино?

Я смеюсь ему прямо в лицо. А оно тут же искривляется, пораженное яростью.

– Думаешь, скажу тебе? – с ненавистью бросаю ему.

Норт смотрит мне прямо в глаза, нагло, нахально. Кидая мне вызов. И с довольством мне уверенно отвечает:

– Да.

В тот же миг мое тело скручивает в пружину тугая досадная боль. Я морщусь, но прямо стою, хотя ноги от его мощи трясутся. Норт давит силой, заставляя упасть и поджать хвост. Но кем бы он ни был, меня, даану, ему не сломить. Я родилась с такой же силой в древней, могучей крови. Хотя иной другой бы уже давно, подчиняясь, ниц пред ним пал, на духу выкладывая все, что он знает…

– Кто? – повторяет он.

Отступать норт Таррум отнюдь не привык. И тут у меня, его магией лишенной сил, рождается странная, безумная мысль. Сама, как он желает, встаю на колени, на холодный дощатый ледяной пол.

Всем телом ощущаю его радость от моего пораженья. И с поддельной яростью, будто он меня действительно одолел, легко вру:

– Аэдан.

На его бледно-неживое лицо падает тень. Предательство бьет его сильнее кинжала. А думаешь, Ларре, не больно мне было, когда ты убивал моего дона? Легко, когда твои люди один за другим резали моих волков, окропляя чистый снег их жгуче-горячей кровью?

Твои мучения, мой норт, мне слаще всего иного. Пусть тебе будет больно, пусть! Как хочу, чтоб сторицей тебе вернулись все несчастья, на которые ты меня обрек. Только тогда успокоюсь.

А тем временем Таррум встает, и поднять ему непросто отяжелевшее от болезненной слабости тело. И он покидает покои, опостылевшие мне, не проронив больше ни слова. А я с облегчением перевожу дух.