Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

— Да-дада-да-да — Shit. — Да-дада-да-да-да — Shit. — Да-дада-да-да-да-да. Damn.

Следующие минут десять Рей трудился над интро, и все остальные устромили перерыв. Я вышел на кухню, оглянулся, никто ли не видит, и загреб полную пригоршню печенья из серванта. Это были мои любимые, «Pepperidge Farm’s Bordaux». Мама Робби знала, что я на них подсел, и не слишком на меня сердилась.

— Мой папаша сказал, что The Doors — это худшее название для ансамбля, из всех, какие он когда-либо слышал, — брякнул я, усаживаясь за барабаны. — Я ответил, раз он так считает, значит мы на верном пути!

Мы снова заиграли, и лишь тут я вспомнил, что забыл смахнуть крошки со рта. Для припева, похоже, просился более тяжелый, роковый ритм, а на куплеты отлично лег джазовый. Чёрт, подумал я, этот припев такой вставляющий, что я готов играть его хоть весь день.

Мы поиграли с часок, затем прервались попить пивка.

Джим открыл банку «Dos Equis»[26] и завалился на диван, обитый темно-зеленой кожей.

— Я думаю, мы должны делить все деньги поровну, в том числе и авторские за песни, — сказал он, ни к кому персонально не обращаясь. Мы удивились. Это было щедрое предложение, и при этом практичное и трезвое, с точки зрения того, как сберечь добрые отношения внутри группы. Все обернулось так, что почти все песни сочиняли он и Робби, а над аранжировками мы работали все вместе. Я всегда думал о себе, всего лишь как о барабанщике. И вдруг, неожиданно для себя, я понял, что Джим по-настоящему уважает наши с Реем таланты. С момента, когда Робби начал приносить свои собственные песни, его талант тоже стал очевиден. Насчет своего я вовсе не был так уверен.