Подглядывающая

– Если заболела, меня к ней и на пушечный выстрел не подпустят. В общем, надо разузнать, в чем дело.

Валяй. Но я в этом участвовать не буду. Чтобы ты ни задумал. Мы договаривались только на прием.

Мне даже становится легче – все, с Эем покончено.

– Ты посидишь в машине, – он разворачивает Тойоту. – А я гляну, что и как.

Мы возвращаемся на трассу, затем снова съезжаем в перелесок, оттуда – в другой перелесок – и, наконец, ели расступаются. Но я ничего не вижу перед собой, кроме пелены снега на фоне черного неба с сиреневыми подтеками.

Эй открывает дверь и зарывается лакированными туфлями в снег по щиколотку.

Замерзнет. Простынет. И умрет.

Так тому и быть.

Еще минута – и он исчезает.

Я сижу, обхватив себя руками, смотрю в окно. Темнота, разбавленная снегом.

Под курткой у меня – лишь вечернее платье. Я стремительно замерзаю. Холод покусывают голые коленки, проскальзывает в рукава и гладит руки. Похлопываю себя по плечам – до тех пор, пока это не начинает напоминать самоизбиение.

И тогда до меня доходит, как сильно я попала.

Я понятия не имею, куда делся Эй, и вернется ли он.

Я не знаю, где нахожусь. У меня нет ключей от машины. У меня даже нет телефона, потому что его некуда было положить: ни одной подходящей сумочки для этого чертового приема!

Я не знаю, что делать. Просто не знаю. У меня нет вариантов, кроме единственного: ждать Эя. Довериться человеку, которого я не знаю. Который ничем это доверие не заслужил!

Пересаживаюсь на переднее сидение. Внимательно прощупываю карманы на «козырьке», в дверях. Не только запасных ключей – ничего нет. Все так чисто, будто Эй и отпечатки за собой стирает.

Открываю «бардачок». Тут погуще. Книга «Вино из одуванчиков». Сложно представить Эя за чтением книги. Или он ее возит, чтобы разжигать в лесу костер, уничтожая улики?..

Мое чувство юмора тоже замерзает.

А что под книгой? Вот те-на! Фляга! И в ней что-то булькает! Бьюсь об заклад, это не остывший чай. Отвинчиваю крышку. Резкий запах алкоголя бьет в нос.

И какое из двух зол выбрать: остаться замерзать с трезвой головой или согреться, но на голову уже не надеяться?

Я делаю глоток. Язык и гортань обжигает, а затем лишает чувствительности, словно при заморозке. Второй глоток дается легче. Что ж я такое пью? Ром, виски?

Третий глоток уже просится наружу, но я заставляю себя сделать еще и четвертый. С каждым глотком уверенность, что я приняла правильное решение, крепнет.

Завинчиваю крышку и возвращаю флягу на место.

Как же красиво в лесу зимой! Из городского окна такую красоту не увидишь. А здесь – ели, снег, облака цвета латте плывут по черному небу. Я чувствую всеобъятность Вселенной и крошечность этой черной машинки, затерянной в снегах.

Но вот темнота расступается, и перед машиной появляется Эй. Как же я рада его видеть! А что это у Эя в руках?

Я мгновенно трезвею.

Забыв, что на мне туфли, выскакиваю из машины ему навстречу.

– Ккот?! Тты ппохитил кота?!

Икаю.

Улыбаюсь, растягивая губы едва ли не до ушей: пытаюсь сдержать гомерический хохот.