Белый морок. Голубой берег

— А зачем нам сушить голову над дальнейшим путем, если его нам судьба сама подсказала? — вдруг горячо заговорил худощавый словак со знаками различия десятника[8]. — Мы уже тут думали… Назад, в казарму, нам дорога навсегда отрезана. В Словакию показываться тоже нельзя — там жандармы наверняка ищут нас. К линии фронта, где можно было бы сдаться в плен, нелегко пробиться… Следовательно, один-единственный путь у нас отныне — только плечом к плечу с вами! Так что просьбу большую имеем: примите к себе.

Просьба словаков была вполне разумной и закономерной, однако Артема как-то неприятно поразила легкость и, можно сказать, даже легкомысленность, с которой говорил о своем выборе симпатичный десятник. В партизанские отряды, по твердому убеждению Артема, людей ведь должно вести высокое сознание своего гражданского долга, а не какой-то там слепой случай.

— В самом деле, нам некуда больше податься, — по-своему понял молчание Артема Ян Шмат. — Отныне ваш враг — это и наш кровный враг. Следовательно, и дорога у нас должна быть общей…

— Только общей! До последних дней жизни общей!

— Конечно, мы понимаем: честь воевать под командованием генерала Ковпака, Калашника или Орленко нам нужно еще заслужить. И мы хотим заслужить! Дайте только оружие…

— А оружие, кстати, партизаны ни у кого не выклянчивают, а добывают в бою, — будто между прочим пустил шпильку Заграва.

— Нам бы только на первый случай. Ну, вроде как взаймы… — смутился Шмат. — А там хоть целый вагон оружия добудем. На пристанционных складах в Малине его полно. А охраняют склады словаки же…

Это сообщение явно заинтересовало Заграву. Он заерзал на месте и нетерпеливо начал расспрашивать:

— А к этим складам можно пробраться? Какая охрана? Взрывчатки там, случайно, нет?..

Но тут в разговор включился Ксендз:

— Об этом потом, Василь. — И повернулся к словакам: — Я хотел бы знать, как к вашему поступку отнеслись соотечественники? Осуждали за невыполнение приказа союзников или, может, сочувствовали?

— Видите ли, на этот вопрос вряд ли можно дать однозначный ответ. Дело в том, что ни лично я, ни Карел с Онджеем или Влодком никакого героического поступка не совершали. Это просто было стихийное проявление непокорности всего батальона… Понимаете, неделю назад нас по тревоге подняли среди ночи и спешным порядком доставили на какой-то безлюдный хуторок, где якобы незадолго до этого были советские партизаны. Потом мы в супряге с отдельным венгерским батальоном, доставленным откуда-то из Брусилова, и полицейской немецкой ротой под общим руководством оберштурмфюрера СС Бройля двое суток прочесывали окрестные леса. Никаких результатов эта облава не дала, партизан мы не нашли. А на третий день лично от Бройля поступил приказ: окружить село Крымок, расстрелять всех без исключения жителей якобы за сотрудничество с партизанами, а жилища сжечь. Вот тогда все и началось… Не знаю, у кого первого родилась идея бойкотировать этот приказ, но в считанные минуты ею проникся весь наш батальон. Стрельцы вообще отказались идти в Крымок и в знак протеста сели прямо у дороги. А командиры тоже не очень настаивали. И вот в это время появился Бройль. К своему несчастью, я первым попался ему на глаза и на вопрос: «Почему не выполняется приказ немецкого офицера?» — ответил, что словаки — не убийцы и никогда подобных приказов выполнять не будут. Ну, тут на меня сразу же набросились эсэсовцы из свиты Бройля, чтобы разоружить и арестовать. Но рядом был мой верный Карел… — С мягкой улыбкой Шмат положил руку на плечо коренастого, крутоплечего молодого парня. — Да и Онджей с Влодком вовремя подоспели. Короче, меня отбили у бошей, а батальон пешком отправили в Малин. А по дороге… Нас по одному вызывали якобы к командиру батальона и потихоньку хватали как злостных зачинщиков бунта…