Сократические сочинения

—Значит, — продолжал Сократ, — и когда они захотят пить, надо приучать его же переносить жажду?

—Конечно, — отвечал он.

(3) — А которого будем приучать к умеренности в сне, так чтобы он мог и поздно лечь, и рано встать, и совсем не спать в случае надобности?

—И к этому — его же, — отвечал он.

—Ну а к умеренности в наслаждениях любви, так чтобы это им не было помехой в исполнении обязанности?

—И к этому — его же, — отвечал он.

—Ну а которого будем приучать не избегать трудов, а, напротив, добровольно брать их на себя?

—И к этому — того, кого воспитываем для власти.

—Ну а которого скорее следует наставлять в науке преодоления врагов, если есть такая наука?

—Гораздо скорее, клянусь Зевсом, — того, кого воспитываем для власти, — отвечал он, — потому что без таких наук не будет никакого толку от остальных.

(4) — Значит, человек, прошедший такое воспитание, не правда ли, не так легко попадется в руки врагов, как попадаются животные? Как известно, некоторых из них соблазняет желудок: хоть они и очень пугливы, но желание поесть влечет их к приманке, и они попадаются; других ловят на питье.

—Конечно, — отвечал он.

—Не попадаются ли иные в сети из-за своей похотливости, как, например, перепела и куропатки, которые стремятся на голос самки, объятые желанием и ожиданием наслаждений любви, и забывают об опасности?

(5) Аристипп согласился и с этим.

—Так не унизительно ли для человека, как ты думаешь, если с ним случается то же, что с самыми неразумными животными? Так, например, соблазнители чужих жен проникают в женские покои, хоть и знают, что соблазнитель рискует не только понести наказание, которым грозит закон[73], но и попасть в засаду и, попавшись, подвергнуться позорному обращению. И, хотя соблазнителя ожидают такие бедствия и унижения, хотя есть много средств избавиться от любовной страсти без всякой опасности, они все-таки идут на риск: разве это не полное сумасшествие?

—И мне кажется так, — отвечал Аристипп.

(6) — Хотя самые необходимые занятия по большей части происходят под открытым небом, как, например, военные, земледельческие и многие другие, тем не менее люди в большинстве случаев не закаляют себя против холода и жары: как по-твоему, не есть ли это большое упущение?

Аристипп согласился и с этим.

—Значит, по-твоему, будущему правителю следует развивать в себе способность переносить и эти неудобства легко?

—Конечно, — отвечал он.

(7) — Значит, если людей воздержных во всем этом мы ставим в разряд годных к власти, то неспособных к воздержанию мы поставим в разряд тех, которые не должны даже мечтать о власти?

Аристипп согласился и с этим.

—Что же? Раз ты можешь указать каждому классу этих людей его место, ты уж, верно, сообразил, в который из этих классов ты имел бы право поставить себя самого?

(8) — Да, — отвечал Аристипп, — и ни в каком случае я не ставлю себя в разряд тех, которые хотят властвовать. Трудное дело — добывать для себя самого, что нужно; но лишь совершенный безумец, кажется мне, может, не довольствуясь этим, налагать на себя еще новое бремя — доставлять всем гражданам, что им нужно. Человек отказывает себе в удовлетворении многих желаний и в то же время, стоя во главе государства, подвергается наказанию в случае неисполнения всех желаний граждан: да разве это не совершенное безумие? (9) Государства считают себя вправе распоряжаться должностными лицами, как я своими слугами: как я считаю своим правом, чтобы слуги мне доставляли продукты в изобилии, а сами ничего из них не касались, так и граждане думают, что должностные лица обязаны доставлять им всякие блага в возможно большем количестве, а сами должны от всего этого отказываться. Ввиду этого тех, кто желает и сам иметь много хлопот и другим доставлять их, я воспитал бы так и поставил бы в разряд годных к власти; а уж себя-то я ставлю в разряд желающих жить как можно вольготнее и приятнее.