Эксперименты империи. Aдат, шариат и производство знаний в Казахской степи

Отношение имперских властей к казахскому праву в целом и к адату и шариату в частности начинает меняться в 1840‐х гг. Этому могло способствовать несколько факторов: расставание с романтической верой в «цивилизующую силу» одной лишь правовой реформы, формирование российского законоведения, начавшего проводить принципиальное различие между обычным и конфессиональным правом, а также распространение представления о религии как о ключевом средстве национальной идентификации (и начало экспериментов по русификации западных окраин через обращение в православие)[216].

Так, спустя два десятилетия после оптимистических планов М. М. Сперанского проект кодификации казахского права начали формулировать как рутинную бюрократическую задачу, не имеющую никаких дополнительных политических (а тем более «цивилизационных») целей. К примеру, Положение об управлении оренбургскими киргизами 1844 г. ставило перед ОПК задачу «озаботиться собранием и приведением в порядок киргизских обычаев, имеющих в орде силу закона, дабы составить из оных род особого свода для руководства при производстве и решении тех дел, которые должны разбираться и судиться на основании сих народных обычаев»[217].

Одновременно оформляется негативный по отношению к исламу вектор имперской политики в Степи, который перестает быть производной противоборства разных групп интересов и проявляется даже во вполне заурядных с политической точки зрения эпизодах[218]. К примеру, в 1850 г. ахун Петропавловска Сирадж ад-Дин ибн Сайфулла ал-Кызылъяри был обвинен в самоуправстве. В жалобе старшего султана Кокчетавского приказа Мендея Токтамышева, адресованной Пограничному управлению сибирскими казахами, сообщалось, что ахун разрешал вступать в брак казашкам, калым за которых был уже выплачен. Несмотря на то что донос был заведомо вызван межличностным конфликтом ал-Кызылъяри с двоюродным братом султана Токтамышева Мустафой Тубейтовым, российские власти предпочли занять сторону султана как представителя казахской управленческой элиты[219]. Чуть позже предписанием от 18 октября 1852 г. Оренбургский и самарский генерал-губернатор В. А. Перовский, как мы уже отмечали, вообще запретил ОМДС вмешиваться в семейно-брачные дела казахов[220]. Это заявление Перовского свидетельствует о накале антиисламских настроений в администрации, поскольку именно в сфере брачных отношений, казалось бы, шариату не было альтернативы в Степи, а российское государство всегда признавало совершение браков между прихожанами сферой ответственности монотеистических конфессий. Просто в середине XIX в. необходимым условием дальнейшей интеграции казахов (или любого другого народа) в имперское общество считалась уже не только унификация в области права, но и культурно-конфессиональная ассимиляция.

Нужно упомянуть и еще один фактор, игравший все возрастающую роль в выработке подходов к казахскому обычному праву. В середине XIX в. в интеллектуальной среде региональных административных центров формировалось полуавтономное экспертное знание. В Оренбурге в разные годы служили востоковеды Я. В. Ханыков, А. И. Макшеев, В. В. Григорьев, В. В. Вельяминов-Зернов, И. Я. Осмоловский, писатели В. И. Даль, А. Н. Плещеев и др. Некоторые из этих деятелей были привлечены к проектам кодификации казахского обычного права. Отдельные сборники, подготовленные чиновниками ОПК, несмотря на институциональные ограничения, смогли сформировать принципиально новое видение местной правовой культуры, учесть ее синкретизм и тем самым показать условность дифференциации обычного права между адатом и шариатом. Однако в новой идеологической реальности 1840–1850‐х гг. этот, казалось бы, объективно-научный подход (показавшийся бы местным властям в начале 1820‐х очевидным) неожиданно приобрел скандальную политическую окраску. Один из таких текстов, отмечавших влияние норм шариата на судебную систему казахов, которая служащими ОПК определялась как традиционная, был подготовлен в 1846 г. чиновником Азиатского департамента МИД Львом д’Андре (? — 1848)