Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Шаров вводит миф об избранном народе в начале романа «Мне ли не пожалеть…», в тексте от лица нарратора-первопроходчика, основная функция которого состоит в подведении читателя к мемуарам Трепта. В постсоветской Москве рассказчик по имени Саша встречает в японском доме для чайных церемоний (а заодно борделе) трех сестер Лептаговых, дальних родственниц композитора. Говоря о своих предках, они упоминают первого Лептагова, греческого монаха из Палестины, который исправлял греческие тексты в Москве в годы до Раскола. Одна из сестер бросается защищать русскую религиозную практику, предшествовавшую навязанному приведению обрядов в соответствие с греческими: «Господь как раз и избрал их [русских] за то, что вера их проста и искренна»738. Сестры Лептаговы вспоминают еще одного, более позднего своего предка, священника и врача, члена «Земли и Воли» и участника хождений в народ; он лечил донских крестьян и пришел к выводу, что этот страдающий народ «был святой народ. Завет был заключен именно с ним»739. Этот миф и все подобные национальные претензии на богоизбранность роман редуцирует до банальности, когда законного (не биологического) отца поименованного спасителя, бывшего террориста-эсера и хориста, а теперь священника отца Иринарха задерживают в Кимрах и отправляют в исправительно-трудовой лагерь в Казахстан. Там Иринарх принимает роль Моисея по отношению к фараону – начальнику лагеря. После серии бедствий, один к одному по Книге Бытия, Иринарх-Моисей ведет заключенных на остров в Аральском море, где они наслаждаются свободой и изобилием. Затем, в 1942 году, Иринарх рассказывает беглым заключенным о сне, в котором Бог говорит ему, что Он решил заключить с ними Завет и хочет, чтобы Иринарх отвел их в пустыню. Бывшие зэки отказываются: «Даже если он [Иринарх] говорил правду, и Господь действительно творил ради них чудеса, а теперь был готов заключить с ними Завет, они не хотели идти к Нему в пустыню. И из‐за себя, и из‐за своих детей они не хотели, боялись становиться евреями»740. И вновь, как ранее с Алексеем, антиоткровенческий подход к жизни и смерти одерживает верх.