А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 2 [litres]

Современный исследователь В. П. Океанский отмечает, что «хомяковское описание неба как тверди отнюдь не характерно для специфики мировосприятия XIX века и приближается к библейскому гнозису: “И создал Бог твердь… И назвал Бог твердь небом”»[794].

В романе «Анна Каренина» есть подобное восприятие неба как твердого голубого свода. «Лежа на спине, он (Лeвин. – Ж. С.) смотрел теперь на высокое, безоблачное небо. “Разве я не знаю, что это – бесконечное пространство, и что оно не круглый свод? Но как бы я ни щурился и ни напрягал зрение, я не могу видеть его не круглым и не ограниченным, и, несмотря на свое знание о бесконечном пространстве, я несомненно прав, когда вижу твердый голубой свод, я более прав, чем когда я напрягаюсь видеть дальше его”» (19: 381–382).

Это сближение образов оказывается, однако, лишь ощутимой поэтической параллелью, линии которой в разных смысловых полях. Для лирического героя Хомякова твердь небес является местом знакомым, где уже был и куда возможно возвратиться, то есть постоянно присутствующей неустранимой реальностью, на что явно указывает сама форма прилагательного «лучше» – сравнительная степень, лишенная временных характеристик.

Для Левина же низведение недосягаемого бесконечного пространства до круглого и ограниченного твердого свода является необходимым этапом мыслительного процесса, призванного упростить и сократить путь к искомым неизвестным – вере и божеству. Подобное самовольное уплощение смыслов совершенно дисгармонично после той полноты таинственного общения, когда Левину открылось его Небо. Вот почему дальнейшее развитие этой метафоры было бы не только художественно неоправданно, но и невозможно – в романе открывается новая реальность – космическая, где олицетворением развития мыслей героя становится не метаморфоза облаков, как раньше, а динамика движения небесных тел. После грозы в Колке мы уже не видим небесного свода, ибо тогда «вдруг все вспыхнуло, загорелась вся земля, и как бы над головой треснул свод небес» (19: 393). Появляются «две звезды», «знакомый <…> треугольник звезд и проходящий в середине его Млечный Путь с его разветвлением» (19: 397–398). Именно звезды напоминают Левину о собственных думах. Отвлекаясь от житейских забот и глядя на звезды, он восстанавливает логику рассуждении и развивает мысль дальше. Напряженная пульсация дум Левина сопровождается динамической картиной исчезающих и вновь появляющихся звезд: «при каждой вспышке молнии не только Млечный Путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала молния, опять, как будто брошенные какой-то меткой рукой, появлялись на тех же местах» (19: 398). В этом метафорическом описании поиск ответов рождает новые вопрошания, логика рассуждений неизбежно корректируется чувствами и почти физическим ощущением непостижимости предмета раздумий. Читатель наблюдает «мерцание смыслов», круговое движение идей или, как продолжил бы А. С. Хомяков: