Артем Гармаш [Роман в трех книгах]

— Большая охрана?

— Да есть… На каждой барже на носу и на корме. Ну, а подплыть ночью, в темноте, незаметно можно. Вся шутка в том, как ту взрывчатку к борту присобачить. Да ты ж сапер! — обратился к Артему, — Тебе и карты в руки.

— Не знаю! — сухо ответил Артем. — И думать сейчас не хочу об этом. Есть дело неотложное.

— Какое? — И, заинтересованные, оба глянули на него.

Артем помолчал, едва сдерживая волнение, что снова охватило его при одном воспоминании о тех двух партизанах, казненных немцами сегодня на рассвете. Наконец ответил:

— Да нужно же что-то с ними делать! Нужно прекратить наконец это надругательство над ними. Или пускай и дальше остаются на виселице?..

— Подождите, Гармаш, — остановил Смирнов, — послушайте, что я вам скажу.

— Слушаю.

— За четыре года войны мы с вами столько друзей своих потеряли, что и не счесть. И как теряли! Не всегда хоронили их сами, с салютами над их братскими могилами или хотя бы и без салютов. Чаще, наверно, хоронили их сами же убийцы.

— Так то же во время отступления, когда оставляли убитых на поле боя. А сейчас…

— И сейчас, Гармаш, сила на их стороне. Неприятно, но факт. И то, что мы с вами здесь, дела не меняет. Ибо очень мало нас, вот поэтому мы и в подполье. Хотя в резерве, в глубоком тылу, за нами весь народ. Но не об этом сейчас речь. Очень мало нас против них. Вот почему и нельзя, не имеем права рисковать жизнью хотя бы одного из своих. Без крайней нужды.

— А это, выходит, еще не крайняя?

— Максимович, — поспешил Роман поддержать Артема, которого едва ли не впервые с тех пор, как знал, видел таким взволнованным, — а может, тут и не такой уж большой риск?

— Авось да небось, значит? Нет, на это нельзя рассчитывать.

Артем вспыхнул.

— А вот расписаться в своем бессилии, выходит, можно! Обеими руками. И перед ними, гадами, а главное — перед своими людьми. Сколько уже народу сегодня прошло мимо этих виселиц. Не только славгородцев, а из окрестных сел, те, что съехались на базар. С какими чувствами они смотрели на эту виселицу! А с какими тяжкими думами расходились после и разъезжались по домам? И о нас, подпольщиках, что они думают: «Притаились, как воробьи под стрехой!»

— Вы уверены, что именно так?..

— Ну, сегодня еще, может, так и не скажут. Ведь понимают, что днем сделать ничего не могли. Но завтра, если этой ночью мы не решимся на это дело, именно так и назовут нас. Если не хуже.

— Ну, это вы, Гармаш, явно деликатничаете с нами, говоря «нас». Ведь себя вы к этим «воробьям под стрехой» не причисляете?

— Да чего там! Я и себя не выделяю от остальных. Где же мне быть — буду со всеми вместе. Или с другой стороны на это посмотреть, — без передышки, словно боясь, что его снова остановят, не дадут одним духом высказать все свои аргументы, продолжал говорить, — послушать только, что наши враги смертельные, последыши всякие треплют языками по этому поводу…