Магнолии были свежи (СИ)

Она старалась вдумываться в слова, старалась проникнуться несчастной судьбой Оливера Твиста, но ничего не получалось. Ужасная правда открывалась Мадаленне на каждой странице — она любила Эйдина. И продолжала любить несмотря на все слова и поступки, которые он совершал. Это было ужасно, несправедливо, но если бы любовь к другому человеку прекращалась только из-за одного резкого взгляда или неприятного слова, то жизнь была бы слишком проста. Итак, истина была в том, что ее влюбленность достигла того момента, когда Мадаленна скучала не только по разговорам и объятиям, а по присутствию самого человека. Она не хотела его видеть, но все равно, каждый раз, когда распахивалась дверь, она дергалась и старалась увидеть во входящей фигуре Гилберта. Все незнакомцы были им, и это было одновременно и счастье, и проклятие. Но ничего, убедительно произнесла про себя Мадаленна, она справится с этими незваными и ненужными чувствами. Она ждала всю жизнь того человека, который бы полюбил ее и поддержал, значит, ее надежды были пустой тратой времени. В этом мире стоило полагаться только на себя, и теперь Мадаленна это понимала. Нужно просто подождать, нужно, чтобы его облик поблек, и тогда она обязательно посмотрит на кого-то другого.

Мадаленна почти убедила себя в этом, когда колокольчик на двери снова прозвенел, и что-то отдаленно знакомое послышалось ей в этом звоне. Она не собиралась отвлекаться на этот раз, мистер Гилберт не мог войти сюда, потому что здесь сидела она, и судьба не была настолько жестокой, чтобы позволять ей везде видеть его одного. Мадаленна поерзала в кресле и заново принялась перечитывать первую главу. В детстве Диккенс ей очень нравился, она часто упрашивала маму прочитать ей его, но чем старще она становилась, тем сложнее ей было воспринимать истории про бедных сирот, о которых все в жизни шло вверх дном. Мадаленна усмехнулась, когда подумала, что, возможно, она тоже могла быть плодом чьего-то воображение, и все, что ей остается — жить по заветам странного автора, целью которого было заставить ее как можно больше страдать. Что же, если ее жизнь и правда была книгой, то пусть она хотя бы продавалась хорошо, а иначе было бы совсем обидно. Она отпила горькой жидкости, отдававшей лимонной цедрой и подскочила на месте, когда в смехе за соседним столиком, услышала знакомые ноты. Судорожно зажав страницу, Мадаленна закрыла глаза и помолилась, чтобы за столом не оказалось той, о которой она думала. Молитва была произнесена слишком поздно.

Первым она увидела Гилберта, все в том же сером пальто и голубоватой рубашке. Он задумчиво стоял около книжных полок, и она с каким-то мучительным удовольствием отметила про себя, каким красивым он был сегодня. Эйдин мог увидеть ее, но Мадаленна не стала залезать еще глубже в кресло, ей нечего было бояться и стыдиться. Не она начала эту игру, не она предложила чудовищные правила, не последовать которым она не могла. Напротив, ей захотелось даже стукнуть чем-то громким по столу, сделать все, что привлекло его внимание, а потом бы она скопировала его же холодный взгляд и посмотрела бы на пирожные. Однако страницы переворачивались слишком тихо, а устраивать показательно выступление было совсем не в ее духе, и она отодвинула от себя чашку и посмотрела в окно. Там все еще было солнечно, и яркие лучи ложились на ее волосы, отчего те блестели старым золотом. Гилберт все же выбрал книгу и сел к ней спиной. Мадаленна тихо вздохнула и подняла чашку. А потом вздрогнула. Серебристый смех, было замеревший, послышался совсем рядом, и она увидела Линду. Миссис Гилберт стала еще более веселой за то время, пока они не виделись, и, потрепав Гилберта по щеке, она присела за стол. Эйдин отодвинулся подальше, и Мадаленне снова захотелось рассмеяться. Кто же знал, что она так удивительно благородна и ее призвание — соединять разрушенные семьи? Смех рвался из нее, и она быстро отпила кофе. Тот успел остыть, и горькая вода свела рот, но и то было лучше той истерики, которая чуть снова не произошла с ней.

Они о чем-то говорили, но Мадаленна не могла разобрать слов. Линда вытащила какие-то бумаги и помахала ими перед лицом Гилберта. Он рассмеялся. Она почувствовала, что близка к тому, чтобы свалиться на пол мертвым телом и никогда больше не подниматься. Она любила его, а он вернулся к своей жене. Замечательную комедию можно было поставить, и спектакль обязательно закончился тем, что кто-нибудь выскочил из окна. Мадаленна не могла смотреть за тем, как Линда брала его руку, как тонкие кольца сползали по ее пальцам и касались его руки. У Мадаленны руки были маленькими, и колец она не носила. Господи, как же больно, оказывается, бессмысленно ревновать и понимать, что эта мука останется навсегда. Линда снова рассмеялась, и Мадаленна отвернулась, когда Гилберт положил свою руку поверх рукава синего костюма Линды. Почему кто-то сказал, что они разводятся?! Кто посмел пустить этот отвратительный слух и дать ей надеяться, что все закончится в ее пользу?! Перед ней сидела прекрасная, пасторальная семья, и как же жаль, что не было фотографа, который мог запечатлеть эту идиллию!

Первой уходить она не собиралась, не хватало только еще того, чтобы ее окликнула Линда, и она осталась стоять около них, или ушла бы, не повернувшись. Хотя, Мадаленна постучала по эмалированным часам, пытаясь убедить себя в большой занятости, если они тут останутся до двух часов дня, то ей придется уйти раньше, ведь в половине третьего ей надо было зайти в химчистку за костюмом. Смех вперемешку со слезами начал душить ее, и Мадаленна открыла книгу. На этот раз она планировала продвинуться дальше первой главы.