Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Исследуя этот сюжет в истории политической мысли, мы не будем приписывать решающей роли ни самому обоснованию революции 1688 года, ни политическим сочинениям Локка. Само по себе свержение Якова II могло лишь послужить толчком к очередному признанию условности политической власти, которая в макиавеллиевской традиции всегда выглядела делом случая, и – в качестве дополнительного противовеса акценту на отношении традиции и обычая, предполагавших согласие или лояльность власти1040. Кроме того, Яков – возможно, самая нескладная фигура в истории английской политики – никогда не изображался как одно из тех воплощений коррупции (как Дэнби у Шефтсбери или Уолпол у Болингброка), на которых впоследствии строился миф об английском неомакиавеллизме. Говоря о Локке, следует признать, что включить его сейчас в нашу общую картину – не самая лучшая идея. Переоценка его исторической роли, начатая Ласлеттом и продолженная Данном1041, привела к революционным последствиям, в том числе к полному разрушению мифа о Локке. Дело не в том, что он не был великим и влиятельным мыслителем. В действительности, его величие и влияние подверглись дикому искажению, потому что принимались как данность без учета исторического контекста. Локк не являлся приверженцем республиканизма – ни классического, ни понятого в духе Макиавелли. Таким образом, он не оказал непосредственного воздействия на традицию, которую нам предстоит рассмотреть. Скорее можно отвести ему роль – о значимости которой можно спорить – одного из противников этой традиции1042. Но преуменьшение роли Локка – временная тактическая необходимость. Следует сначала воссоздать исторический контекст вне его трудов, прежде чем снова поместить их обратно.

Признание королем Вильгельма III повлекло за собой нечто, чего не вполне предвидели или желали те, кто пригласил его занять английский трон: Англия – ее войска и средства – оказалась втянута в несколько масштабных войн на материке. Это потребовало почти регулярного расширения постоянной армии, которая за время правления Якова II и преследования гугенотов не утратила того зловещего облика, каким общественное сознание наделило ее в семидесятые годы. К тому же к концу Девятилетней войны 1688–1697 годов (в американской историографии ее принято называть «Войной короля Вильгельма»1043) стали очевидны еще два существенных последствия признания нового короля, которые важно осознать. Потери на море в этой войне, в которой союзниками англичан были голландцы, способствовали выявлению некоторых обстоятельств, связанных с завершившейся теперь эпохой англо-голландских войн: Англия была торговой нацией – к чему отчаянно стремилась и Шотландия, – а в соответствии с господствовавшими в те времена представлениями торговля являлась актом агрессии, ибо коммерческое общество приобретало для себя нечто, что могло быть приобретено кем-то другим; и война могла считаться подходящим или неподходящим средством для достижения этой цели. У такого взгляда имелись и дальнейшие последствия. То, что называлось национальным благосостоянием, поддавалось изучению и анализу, что в свою очередь указывало на возможность новой науки «политической арифметики», количественного метода оценки вклада каждого отдельного человека в политическое благо, измерявшегося тем, сколько он вкладывал в национальный капитал или сколько черпал из него1044. Очень скоро понятие торговли проникло в язык политики, так что ни один оратор, памфлетист или теоретик не мог позволить себе его обойти, а в эпоху войны оно оказалось тесно связано с концепциями международных отношений и государственной власти.