В пору скошенных трав

— Здоров, Касимыч! Али захворал?..

— Тяжело захворал, — мрачно подтвердил Прохор.

Дед, уже совершивший что требовалось, мельком поздоровался с Парфеном и бодро продолжал отдавать команды:

— Прошка, тяни! Мать, выноси! Дашка, подтирай!

Парфен робко топтался, разглядывал приспособление под потолком, не понимая, что происходит.

— Прошка, вира помалу! Опускай.

Вира получилась не совсем удачно — дед упал на перину.

— Прошка, дьявол, уронил! Все кости поломал, подлец!

Парфен отступил поближе к двери. Едва сдержавшись, Прохор бросил веревку и дрожащими руками стал закуривать.

— Парфен, друг великий, иди сюда! — Крикнул дед со слезой в голосе. — На тебя одного надёжа. Помоги, друг, улечься на смертном одре, знаете да… Я тяжело и, по всей видимости, безнадежно болен. Все меня бросили, все отказались, один ты остался, друг…

Услышав такое, Прохор примял валенком только раскуренную самокрутку и, с трудом сдерживаясь, медленно прохрипел:

— Отец, хватит шута валять. Нехорошо куражиться над людьми.

Выдержка изменила ему; сам того не желая, он сжал кулаки и пошел к кровати. У него и мысли не было пускать их в ход, но вид его добра не обещал.

Дед заерзал под одеялом. Прохор приближался. Когда он наклонился, чтоб объясниться, дед пронзительно закричал:

— Ка-ра-ул! Эй, кто тут! Караул, убивают! — Переведя дух, поерзал в кровати. — Парфен, спасай!

Тот очумело стоял у двери, не зная — то ли сбежать, то ли ввязаться в семейную междоусобицу.

— Чего ж ты, Парфен! — верещал дед. — Бери кол, вышибай окна, кричи «караул»!

Парфен вовсе оробел.

— Да ить зима… окна-то… замерзнешь…

— Бери кол — бей окна! Что я сказал?

— Не скоморошничай, отец, никто тебя не трогает, — размеренно проговорил Прохор. — Я вижу, ты притворяешься, всех загонял. Не такая уж у тебя болезнь, чтоб измываться над нами. Вон Митька по-настоящему болеет и лежит смирно, ему не до блоков, не до веревок.

Поняв, что опасность не грозит, задетый последними словами за самое больное, дед задиристо крикнул:

— Митьку мне в пример не ставь! Заладили, как сороки: «Митька», «Митька»! Я его вылечил, а меня лечить не хотите!

Прохор покачал головой, вздохнул и вышел в кухню. Вослед ему дед зло бросил:

— Митьку с Дашкой приказываю гнать отсель в шею! — Пожевал бороду, крякнул в раздумье: — Даю сутки на сборы — и чтоб духу их не было в моем дому! Вон отсель, знаете да…

Митя слушал голос деда и не понимал, слова не помещались в сознании, лишь чувство подсказывало: совершается непоправимое. Хотел подняться, но не мог — так был слаб. Слезы подступали — и не плакалось, и голову давило, и мысли метались: какие-то обрывки бабушкиных рассказов, как дед выгонял из дому дядю Прохора и старшего, Агея, когда им исполнялось семнадцать — чтоб сами добывали на жизнь… Но это было давно… И Мите сейчас далеко не семнадцать…