Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Вместе сходили к Сергеюшке. Рада была видеть милое лицо с лучистыми глазами Нат<альи> Дм<итриевны> (Мари Болконская без грима — она могла бы появиться на сцене как Мари Болконская). Хорошо было идти по березовой большой аллее. С высокого холма конца этой улицы увидела и Черниговский, и Вифанию, и леса, и холмы, и пруд. И странно потом после дня, проведенного неразлучно вместе, — странно было уезжать куда-то почему-то «домой». И «особенно странно» это казалось Вавочке. Я согласилась с ней. Если бы в Сергиеве нашлась для меня все равно какая работа, пусть с минимальной оплатой, я рада была бы жить в Сергиеве, лишь бы жить на свой заработок, не быть на чьей-нибудь заботе и как-то участвовать в житье-бытье Вавочки. Но теперь этого нельзя. Не случайно я живу теперь в Долгих Прудах. Так лучше. И работа с детьми мне дорога, и я не хочу быть в ложном положении по отношению к Нине Як<овлевне>. Не хочу, чтобы дорогие мне люди имели бы повод что-то допускать и оправдывать в моей жизни. Если бы Нина Як<овлевна> знала, как я рада ее мужу, я ни перед ней, ни перед сыном его Адрианом, и ни перед кем другим — не опустила бы глаз. Мое дело — принять или не принять теперешнюю мою судьбу «между небом и землей». Но и теперь уже многое может меня ранить, и даже не меня, а то, что мне дороже себя самой. Мне ли быть расселиной в плотине, которая еще бережет мою Радость от моря, имеющего власть каждую минуту затопить мою страну? Внимание чужих, «все-таки» уважение близких и их естественная тревога, горечь, невысказанные вопросы обо мне и все, что есть на этом свете, и все, чего я, может быть, еще и не знаю…

Москва. Вокзал. У Добровых успела побыть минут 20. Взяла письмо Вавочки. По телефону звонил Иоанн, огорченный, что он не знал о моей поездке в Сергиево (он говорил с Алекс<андром> Викт<оровичем>).

Вчерашний вечер дня рождения Фил<иппа> Ал<ександровича> был удачный. Было много друзей добровского дома, было вино и даже танцевали кадриль и мазурку, танцевали все, даже Елизавета Михайловна.

К Варв<аре> Фед<оровне> на перевязку ходит сестра милосердия из Красного Креста Софья Сергеевна Тучкова, рожденная Татищева[640] — необычайной доброты и кротости мужественная женщина. Высокая, красивая, аристократически скромная. Она так приручила к себе очень нервную, застенчивую и капризную Варв<ару> Фед<оровну>, что теперь для Варв<ары> Фед<оровны> эти мучительные перевязки как праздник. Софья Серг<еевна> сохранила свое лицо и облик аристократки и дьяконессы из Катакомб (а может быть, и женщины окружения Елизаветы Федоровны) — не то что две другие сестры из Красного Креста — Шауфус и Родзянко[641]. О них М<ихаил> Вл<адимирович> как-то сказал: обе они растворились в обожании о<тца> П<авла> Фл<оренского> — двигаются только их форменные косынки и платья.