Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Однажды на прогулке я наткнулся на Славу Бебко, гулявшего с матерью. Слава освободился уже более года назад, после травмы головы страдал припадками и психозом, в психбольницу он лег по своей воле. Неожиданно Слава набросился на меня с кулаками.

По каким-то не очень внятным причинам Слава вывел, что виновником его жизненных бед являлся не КГБ, а я — отчего и возненавидел. Похоже, он всерьез воспринял повторявшуюся в моем определении суда мантру о «вредном влиянии Давыдова» — пусть лидером кружка был, безусловно, он. Славина мама нас развела, уже на воле позднее я встретил его раз в нетрезвой компании, где сцена вновь повторилась. Тогда нас разводили уже Славины собутыльники. Бебко умер совсем недавно и, конечно, не без помощи алкоголя.

Точно так же исчез и умер Толя Сарбаев. На суде, состоявшемся еще в апреле 1981 года, Сарбаеву инкриминировалось среди прочего распространение моих работ и наш «Информационный листок Средневолжской группы в защиту прав человека» — это уже котировалось как «обсуждение вопроса о создании в Куйбышеве нелегальной организации». Как и на чем сломали Сарбаева, я так никогда и не узнал, но он полностью признал вину — и вышел на свободу сразу после суда.

После этого никто, кроме жены, с ним не общался. Диссидентские принципы были жестоки: признание вины означало гражданскую смерть. Выдержать это было сложно, и неудивительно, что Якир или Виктор Красин сильно пили после освобождения. В итоге все заканчивалось циррозом или преждевременным инфарктом. Якира было жаль: он много страдал, прочих — нет.

Я начал тогда снова писать. Сначала делал записи — восстанавливал хронологию тюремной одиссеи, — которые и легли в основу этой книги, потом написал эссе «Русские философы». К этому побудило чтение ксерокопий дореволюционных изданий Бердяева, Лосского и о. Сергия Булгакова.

Самиздат и копии дореволюционных книг неожиданно стали доступны и появились даже в тех домах, где ранее ничего подобного никогда не водилось. С русскими философами я спорил, упирая на то, что после красного террора всю их мифологию «характера русского народа» и его «богоизбранности» надо обнулить. Эмигрантские работы Бердяева я прочел гораздо позднее, тогда он уже понял, что «общность» — это иллюзия, что в мире есть только ты — и ты должен держаться своих принципов, пусть в грязи, и в крови, и против всех. Тебя могут сломать, но не дай себя согнуть. И даже если ты в «комнате 101» — не предавай Джулию. Это то, на что избран лично ты.

Каждую неделю я осторожно отдавал написанное гостям, не оставляя себе ни строчки — каждая из них могла стать путевкой назад в СПБ.

Из Москвы сообщали, что освобождения политзаключенных прекратились. Сплошь пошли вторые срока. Слава Бахмин только что получил еще год лагеря, это считалось за удачу. Досиживал второй срок Кирилл Подрабинек — он был уже на туберкулезной зоне. Саша Подрабинек кое-как устроился во Владимирской области в Киржаче после второго срока — как он описывал позднее, ожидая третьего. Его жене Алле приходилось периодически возвращаться с сыном в Москву, чтобы не потерять московской прописки.