Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Обретя национально-культурную идентичность, Аркаша с энтузиазмом неофита занялся «обращением в еврейство» и всех знакомых, включая меня. Он подарил мне тот самый Сидур, который украли.

— Виктор Викторович, не хотите ли погулять? — приглашал заходивший в отделение Вулис. Я надевал казенное пальтишко, и мы бродили по снежным тропинкам, обсуждая философию и Уголовный кодекс.

Вне стен Вулис был достаточно откровенен. Он предлагал сделку. С моей стороны требовалось сидеть тихо, не делая никаких публичных заявлений, — в обмен Вулис обещал представить на снятие принудлечения через первые положенные шесть месяцев.

Как и во всяком контракте, в этом тоже присутствовал fine print. Если бы КГБ решил меня в психбольнице притормозить, то Вулис ничего, конечно бы, не сделал, кроме как развел руками. Вулис был главным человеком в психбольнице, но миром — в отличие от моего соседа — управлять не мог. Однако я не был в состоянии диктовать свои условия, меня вообще больше заботило, как бы не оказаться снова в СПБ. По опыту Егорыча я уже знал, что это будет «вечной койкой» — с отсидками и возвращениями и новыми отсидками надолго.

Видимо, совершенно в стиле еврейского юмора Вулис назначил моим лечащим врачом Александра Васильевича. Это был высокий и худой, как циркуль, тихий сумасшедший, который бродил по отделению с загадочной улыбкой Моны Лизы. Моной Лизой за глаза его и называли в отделении — даже медсестры. То, что с врачом что-то не так, я понял уже в первую нашу беседу. Позднее старшая медсестра отделения Галя подозрения подтвердила.

— Знаешь, что у него в авоське? — спросила она.

На работу Александр Васильевич являлся всегда с мягким портфелем из кожзаменителя — обязательным атрибутом советского интеллигента — и обширной авоськой, в которой находилось нечто, завернутое в клочки газеты. В СПБ медсестры и врачи тоже уходили домой с такими авоськами — набитыми краденной из зэковской столовой едой, так что вначале я не придал этому значения.

— А там ничего, — удивила Галя. — Просто мятые газеты. Увидели, когда он их как-то по полу рассыпал.

Галя была красивой молодой хохлушкой — брюнетка с ярко-голубыми глазами. С ней у нас сложились не очень понятные отношения. Дежуря в ночь, Галя запиралась со мной во врачебном кабинете, где мы долго болтали. Конечно, я понимал все пассы, но настолько приучил себя ожидать от людей в белых халатах плохого — вроде обвинений в попытке изнасилования, — что дальше массажа головы отношения не зашли.

После СПБ страх стал для меня шестым чувством. Все происходящее оценивалось с точки зрения потенциальной опасности. Если навестить приходил кто-то, с кем давно не общались до ареста, то я больше отмалчивался — пока не запрашивал у друзей и не убеждался, что с человеком все в порядке и он не подослан КГБ. Если какой-то псих ни с того ни с сего начинал скандалить и на меня орать, то я выжидал, выясняя, намеренно ли он это делает, либо налицо просто проявление психоза. Последнее было лучше — я хотя бы знал, что в таких случаях делать.