Грандиозная история музыки XX века

Многие считают «Воццека» первой авангардной оперой; как минимум, это первая атональная опера. Форма ее весьма примечательна: почти каждый номер в ней написан в какой-либо исторической форме – сюита, рондо, пассакалья, фуга и даже сонатный цикл в виде пятичастной симфонии в начале второго акта; Берг очень гордился этим фактом[1908]. Все структурные части ее обладают примечательной симметрией, а ритмические паттерны формируют свои собственные мотивы[1909]. К этому времени представление о ритме как о служебном, выполняющем роль несущего каркаса элементе музыкального произведения начинают подвергаться той же эрозии, что и тональный язык в целом в конце девятнадцатого века; со временем и он будет выводиться из серий, так что речь пойдет о тотальном, или интегральном сериализме. Проблема, однако, заключалась в том, что структурное своеобразие оперы по большей части ускользало от внимания слушателя, поскольку цитируемые в ней формы были лишены своего привычного тонального и ритмического содержания, а потому неразличимы на слух всех, кроме самых изощренных знатоков музыки: уяснить их наличие можно было лишь при анализе нотного текста[1910]. Наступало время, когда слух переставал быть главным источником знаний о музыке, рождалась «музыка для глаз», которая особенное распространение получит в середине двадцатого века[1911]. Несмотря на некоторую парадоксальность такого положения вещей, этот вариант развития событий был предсказуем – чем больше новая музыка замыкалась в среде избранных, чем более она требовала профессиональной подготовки, тем более она превращалась из социального события в абстракцию, в чистую идею, которую каждое конкретное исполнение только портит. Еще Шенкер в начале века полагал исполнение музыки источником ее онтологического разложения, поскольку ее вечная чистота содержится только в нотном тексте, непорочном и неизменном, и более нигде[1912]. Оливье Мессиан, человек глубоко религиозный, полагал, что слушатель и не должен всего слышать, поскольку музыка земная есть лишь несовершенное отражение музыки небесной, и в данном случае уже неважно, кто и сколько в ней слышит и понимает; как сказано в Первом послании к Коринфянам: «Ибо кто говорит на незнакомом языке, тот говорит не людям, а Богу; потому что никто не понимает его, он тайны говорит духом»[1913]. Это был примечательный момент возвращения пифагорейско-боэцианских метафизических и мистических представлений о музыке, и, как и всякая эзотерическая практика, музыка уже совершенно не интересовалась обычным слушателем, полагая, что люди, не обладающие необходимыми познаниями и своего рода метафизическим вдохновением, попросту профанируют ее.